«Вот бы и нам так», — подумал Илья. Ему вдруг стало невыносимо скучно. Потянуло домой.

Савелий поставил гостю на колени баян.

— А ну-ка попробуй!

Илья уже заранее внушил себе, что ничего у него сегодня не выйдет. Так и получилось. Новый, не обыгранный баян без привычки отягощал руки, отвечал туповато. Пальцы Ильи, плохо слушаясь, захватывали совсем не те клавиши. Чем больше он нервничал, тем хуже получалось.

— Сегодня, Иваныч, баян у тебя поет на манер нашего молодого петушка, — не умея лукавить, сказал Савелий.

— Илья Иванович устал с дороги, ему, наверное, отдохнуть надо, — заступилась за гостя Тоня.

— Спасибо за все. Отдыхать я буду дома. И все-таки я поеду.

— Да брось ты, друг, брось! Отдохнешь здесь, и все будет в порядке.

— Нет, Савелий, поеду. Надо.

— А если я не повезу?

— Пойду пешком.

— Ну и упрям же ты! Неужели соскучился? — насмешливо спросил Савелий.

— Соскучился…

— Приезжайте вместе с Женей, Илья Иванович. Я у нее, кстати, кое-что расспросила бы…

— Привезу их, непременно привезу! — пообещал Савелий.

Пока собрались ехать, на улице наступила ночь, да такая после комнатного света темная, что ничего не было видно.

— Выскочим на большак, а там месяц взойдет, — разбирая в темноте вожжи, сказал Савелий.

Оставив позади огни поселка, тарантас выкатился в степь. Редкие звезды светили тускло, холодно. Ехали хоть и не шибко, зато трясло отчаянно, в нос лезла пыль, смешанная с горьким полынным запахом. Скоро глаза привыкли к темноте, да и заметно посветлело — далеко за шиханами показался ущербный месяц, а когда он полностью завладел небосклоном, повиснув над верхушкой кургана Зор Баш[7] стало совсем светло. Ожила серая лента дороги, веселее побежал Буланка. Спугнутые лошадью, с дороги убегали тушканчики, с тревожным и жалостным свистом вспархивали куропатки. Савелий затянул песню про степь. Она навевала тоску, хотелось поскорей очутиться дома, почувствовать прелесть нагретой постели, прильнуть к теплому, полусонному лицу жены. Вот дорога стрелой взметнулась наизволок и уперлась далеким своим концом в замелькавшие впереди огни.

— Вот ты и дома! — крикнул Савелий.

Илья уговорил его не заезжать в станицу, не пугать злых казачьих собак, да и время было за полночь. Друзья простились у мостика, на окраине.

Знакомым пустынным переулком Илья дошел до своей калитки, но она почему-то оказалась запертой со двора на цепку. Оставив баул у входа, Илья перемахнул через невысокий забор, подбежал к темному окну и постучал. Никто не ответил, хотя хорошо было слышно, как заскрипел пружинный матрац.

«Крепко спит!..» — Он постучал еще раз, жадно прислушиваясь к малейшему шороху в горнице. Минуты, а может и секунды, тянулись мучительно долго. Сердце его колотилось, как у загнанной лошади.

— Кто там? — наконец услышал он голос Евгении.

В окне раздвинулась белая занавеска и показалось ее лицо.

— Ты? Так поздно!.. — простуженно сказала она.

— Прости, что разбудил. Открой!

— Сейчас! Подожди… Дай хоть одеться. — А сама не двигалась с места, перекидывая косы с одного плеча на другое.

— Ты все еще не проснулась?

— Ах, боже мой! — Лицо ее скрылось за занавеской.

Не такой встречи ждал Илья. В смятении он пошел к калитке, долго разъединял цепку и не сразу сообразил, почему так шумно и быстро распахнулась сенная дверь, да так и осталась распахнутой. Он поднял баул, вошел в калитку и, когда стал запирать ее, неожиданно услышал, как затрещали в огороде сухие будыли конопли. Купоросного он узнал по его длинной, неуклюже оседлавшей плетень фигуре, по косматой, без фуражки голове.

— Стой! Стой, гад! — заорал он и выхватил из кармана браунинг. Над старым, затрещавшим плетнем взметнулась белая тень с узлом в руках. Прыгая через грядки, Илья побежал к плетню, увидел освещенную месяцем спину и, не помня себя от ярости, дважды выстрелил. По речной луговине звучно прокатилось эхо.

В комнате тускло горела лампа. Кутаясь в одеяло, Евгения сидела на кровати, не спуская с мужа испуганных глаз, следила за каждым его движением. Видно было, как дрожали под одеялом ее руки.

Илья опустился на табуретку возле стола.

Чтобы как-то себя успокоить, он взял книгу, раскрыл и прочел на титуле: «Б. Савинков. «Конь вороной».

Личность автора Илье хорошо была известна по политзанятиям, о книге же он не имел ни малейшего представления. Полистал и наткнулся на лежащую между страницами справку:

— Чья это книга? — спросил он.

— Эта?

— Да.

— Библиотечная… Дай мне закурить!

— Можешь встать и взять сама.

— Я раздета… Боюсь я тебя… — Закрыв глаза ладонью, она всхлипнула.

— Не бойся, — он прикурил папиросу и дал ей. — Так, говоришь, библиотечная?

— Сказала же…

— Сейчас-то зачем лжешь? Таких книг в библиотеке не держат…

— Ну, наверное, подруга дала в больнице… Не все ли равно?

Она затянулась несколько раз подряд и разогнала ладонью дым.

— Опять неправда! Это книга Купоросного. Любовника твоего. Вот и справка… О нем!

— Боже мой! Лучше бы ты меня застрелил!

— Этого ты не дождешься…

Евгения громко и надсадно заплакала.

Илья устало присел к столу и сжал голову руками. Все было осквернено, изгажено и усложнено выстрелами. Ведь мог бы и не промахнуться. Пришлось бы отвечать… и конечно, еще придется.

С трудом Илья дождался, когда Женя успокоилась и заснула. Он торопливо собрал кое-какие вещи, взял баян и, стараясь не шуметь, вышел. Никогда еще не ощущал он такой жуткой, томительной опустошенности, которая в один миг решает дело всей жизни…

Он вышел на улицу. Степь полыхала розовой полоской зари. Шел мимо молчаливых домов с темными окнами.

Кроме Башмаковых, идти было некуда. Тетка Елизавета, когда он подходил к воротам, была во дворе, стояла возле сеней с хворостиной в руках. Узнав Илью, удивленно проговорила:

— Вот тебе на! А мой сказал, что ты укатил в Айдырлю. — Подозрительно посматривая на чемодан, она замолчала.

— Я, тетя Лиза, совсем к вам…

— К нам? Это что же такое?

— То самое, тетя Лиза…- — Илье трудно было дышать и еще труднее говорить, объяснять.

— Поругались, что ли?

— Хуже!

— Аль поколотил?

— Нет! Что вы!

— Теперь, говорят, чаще всего карахтерами не сходятся…

— Я вам потом все объясню, а сейчас поспать бы. — Илья едва стоял на ногах.

— Ладно. Ступай поспи. Постель чистая. Мы вчерась баню топили, если хочешь — ополоснись, вода еще горячая и парок есть вольный.

Он помылся и попарился, с наслаждением окатил себя колодезной водой и долго-долго сидел в прохладном предбаннике. Выпив парного молока, проспал почти сутки. Проснулся от сильнейшего во всем теле озноба, виски и затылок раскалывались от страшной головной боли.

«Будет даже хорошо, если похвораю немножко, подольше никого не увижу». Мучительно захотелось, чтобы, как в детстве, положили на голову ласковую, прохладную ладонь…

В понедельник утром в дверях горницы он увидел кассира Николая Завершинского.

— Я был у Федосьи. Она мне сказала, что супруга ваша вчера уехала в Зарецк к родителям, а вы будто бы снова сюда…

Гость пододвинул табуретку, сел, заложив пальцы за пояс коричневой вельветовой толстовки.

— Вас хотел бы видеть Андрей Лукьянович. Он обеспокоен.

— Чем?

— Запоем Кандалова. А потом, что за история вышла с гуртом скота? Вы, кажется, были у Буланова?

— Был.

— Так, значит, это вы посоветовали ему вернуть скот обратно?

— Да.

— Вы-то зачем вмешались?

— Потому что не хотел, чтобы какие-то нечестные люди обобрали сельпо.

— Пусть бы разобрались на месте…

— Некому там было разбираться.

— Ну и скотину гонять сорок верст туда и обратно тоже не дело!