- Я не стою на противоположных позициях, - вдруг с увлечением возразил Серёжа. Он распрямился, вырос над столом. – Я о том твержу, что расходиться на позиции – это корень проблемы. Нами манипулируют, внушая нам, что нельзя оставаться в стороне. Война начинается со слова. Точнее, с провокации, которая увеличивает дистанцию между конфликтующими, вместо того чтобы, наоборот, локализовать конфликт, и за его пределами искать компромисс. При обострении конфликта все, кто не стоят на крайних позициях, то есть, поголовно все трезвомыслящие люди, объявляются предателями в обоих лагерях. За эту масса некрайних начинается борьба между лагерями. Из каждого кричат: надо определиться, с кем ты, иначе ты хуже, чем враг – ты предатель. А что я могу сделать, если мне равно противны обе стороны? Как можно удивляться тому, что некто более могущественный, чем ты, не сидит и не рассуждает как мещанин в своей кухне, а действует естественным для агрессора образом? Как можно воспринимать всерьёз этих экспертов, считающих, будто они что-то понимают в ситуации, в которой невозможно никому ничего понять, на том основании, что они побывали в горячей точке или почитали новости в Интернете, где всё объективно и правдиво, а ты посмотрел канал, где тебе пудрят мозги? И поэтому ты – отстой, продукт пропаганды, а они – продвинутые, светлые головы. Я столько раз пытался вникнуть, за что они друг друга на три буквы посылают. Но так и не понял, почему во всём виноваты те, кто во всём виноваты. Я только понял, что их расстрелять будет мало. И если их расстрелять, то тем, кто на этом настаивает, точно станет лучше. Я открыт к доводам. Пожалуйста, с удовольствием послушаю умного человека.

-  Серёжа, я не хочу ввязываться в спор, - отрезала Тамара. – Тем более что похожие мысли я уже сегодня слышала. Правда, приписывала им другое авторство. Теперь мне яснее.

Маша с улыбкой возмущения оттянула подбородок, взглядом требуя солидарности у Лолиты.

-  Тамара считает, что лучше быть извращенцем, чем импотентом, - вбросила она. – Что ситуация слишком накалилась, чтобы проходить мимо и ничего не делать. Как-то так. Я правильно передала смысл?

-  Прекрасно, - с нескрываемым разочарованием изрёк Серёжа. – Я могу вообразить, что быть импотентом, конечно, малоприятно. Но импотент, по крайней мере, безобиден. А когда все станут извращенцами, к чему мы придём? К великой и благой цели? Будем шагать, не глядя под ноги, а когда уже не останется сил идти, глянем – а вокруг трупы. По трупам идти быстро устаёшь, а цель как была, так и осталась, – абстрактный силуэт. Сколько раз уже было. Преступление обращается подвигом, если совершается во имя благой цели. Классическая уловка. Цель абстрактна, но эпохальна, а преступление, хоть и конкретно, в масштабах цели теряет существенность.

Серёжа остановился, угадав распирающее Тамару желание что-то сказать. Но Тамара помедлила, убедившись, что он намеренно и выжидательно замолчал. Она словно проводила внутреннюю работу, уговаривая себя не заводиться. Она успела ещё понаблюдать за Машей, которая сидела, скрестив руки на столе, подле стынущего чая, с застывшим на Серёже увлечённо-тревожным взглядом.

-  Иными словами, отсутствие зла – уже добро? – более мягко, чем могла бы, уточнила Серёжино резюме Тамара.

-  Нет. Отсутствие зла – это просто отсутствие зла. Самое меньшее из зол, если хочешь.

-  Допустим. Это звучит логично, - в Тамариных глазах зажглась зелёная лампочка. – Но этот принцип - лучше ничего не делать, а то станет ещё хуже, - очень удобен для тех, кому выгодно успокоить буйство.

Серёжа усмехнулся, с досадой качнув головой.

-  А принцип, который высказала ты, – это идеальный катализатор агрессии: ничего не делать – это самое худшее. Ваше бездействие открывает врагу все дороги. А что нужно делать? А это подскажут вам те, кому виднее, потому что они ближе к источнику. Бунтуйте, боритесь. И Бог с вами. Бог с вами – это беспроигрышная гарантия. А что, не во имя ли веры, под эгидой самой гуманистической из всех религий, веками истязали и убивали людей? Теперь патриотизм. Ровно такая же благая абстракция, под знаменем которой должны пролиться реки крови, разорваться родственные связи, люди должны воспылать ненавистью друг к другу. Одни и те же грабли. И мы идём на них, как бы не замечая, что всё это до боли знакомо.

-  Так, да не так, - угрюмо возразила Тамара. – Просто людям нашего времени свойственен пофигизм. Такая себе философия «акуна матата». Что бы ни случилось – take it easy.  Скажи whatever. Мы пропускаем всё мимо себя. Вот и всё.

Серёжа поднял на неё изумлённый взгляд.

-  Ты серьёзно так думаешь? Мои рассуждения кажутся тебе пофигистическими?

-  Я не думаю, что ты делаешь это осознанно, - не моргнув глазом, ответила Тамара. – Но это веяние. Альтернатива заведомо тщетным поискам лучшего. Принятие всего происходящего таким, какое оно есть. В том числе, принятие зла. Отсутствие поступков. Отсутствие даже мыслей о поступках. Акуна матата. В мире куча проблем. Они меня не касаются. Если вмешаюсь, будет только хуже – это проверено. Книги об этом писали, история об этом свидетельствует. Примерно так. Это жизненная позиция многих людей. Этим сложно не проникнуться.

Серёжа скатил с её лица на стол взгляд, полный обиженного сострадания.

-  Я никому не судья. Никого ни к чему не призываю и ни от чего не отговариваю. Кто хочет искать – пусть ищет. Но ты верно сказала: и книги, и история, и обычная человеческая интуиция, подпитанная здравым смыслом, позволяют предвидеть, к чему придут те, кто ломают то, что плохо. А знаешь, почему я не предвижу ничего хорошего? Потому что никто из них не знает, что они могут предложить взамен тому, что поломали. Они говорят: сначала сломаем, а потом будем думать, что и как строить. Это «что и как» будет умно, благородно и с использованием передовых технологий. И, важнее всего: даже в самом плохом варианте, это будет лучше, чем сейчас, потому что хуже, чем сейчас, - уже некуда. Вот это «хуже некуда» - раз удочка. Потом «бездействие – рабство» – два удочка. И, наконец, благая цель. Три. Они говорят, что устали быть рабами. За что боретесь? За свободу. А как можно быть свободными после всего, что вы уничтожили? А ведь я не говорю, что ничего не нужно делать. Но важно понимать, что делаешь. А кто из них понимает, что делает? А кто-то вообще задумался, что это нужно понимать? Ты?..

Стрелка движется вниз рывками, вздрагивает, как ресницы, когда наблюдаешь за ними сбоку, чуть наклонившись, чтобы поставить возле него чашку с чаем. Когда Петя говорит об одиночестве, у него всегда вздрагивают ресницы. Серёжино лицо неподвижно. Только взгляд немного меняется. Тамара, ёрзает и замирает, тухнет и снова зажигается десятки раз во время его реплики. Но вслух больше ни слова. Научилась укрощать себя. Маша с Лолитой раз десять переглядываются, прощаясь. Тамара выбирается из дома в тумане мыслей. Разочарована.

В машине молча смотрит в окно. Зоя косится на её матовые серо-синие брюки, под которыми слегка колышется при езде стройная мягкость бёдер, и невольно вспоминает громоздкое бабушкино тело под выцветшей сорочкой, от которого её отделяют теперь считанные минуты. Может быть, сидя в бабушкиной спальне и наблюдая, как воздух, развлекаясь, заворачивается в воронки вокруг её вздымающегося туловища, Зоя, как сейчас вспомнила о бабушке, вспомнит о Тамаре – о её ногах и брюках, о её взгляде, таком же чуждом и неожиданно холодном, как первый порыв осеннего ветра, и таком же, в сущности, безобидном, когда привыкаешь к нему; вспомнит, и сердце её утешенно шмыгнет.

С середины пути Тамара отключается от своих мыслей, изредка поглядывает на Зою. Но все темы под грузом бабушкиного тела разом отступают, стоит воззвать к ним в поисках добровольца.

Живая Тамара. Можно в это поверить? На пассажирском сидении её машины. А только что – живая Лолита. Что-то похожее, наверное, испытывает ребёнок, попавший в Диснелейнд и встретивший своих любимых героев. Зоя пытается вспомнить, часто ли она думала о своих подругах. Нет, не часто. Но теперь она будто вспомнила, что есть дом, который она когда-то оставила. Он пуст, но все они встречаются во дворе и испытывают похожее чувство: они радуются возвращению, но ещё не понимают, хозяева они здесь по-прежнему, или нет. И по причине этого чувства неуверенного обретения даже бабушкина глыба на смертном одре пугает уже не так сильно, но жжёт ещё больнее. Реальность становится острой, как последние схватки перед рождением утешения.