Для всего мира Егоза была все еще девственницей. Я никому никогда этого не рассказывала. Даже лучшей подруге. Ни единой душе.

Только Аарону.

И именно по этой причине я хранила свой секрет.

Я подняла левую руку и, не обращая внимания на то, как она дрожит, провела ею по нижней линии ресниц, сдерживая слезы. Я пыталась оправдать свои действия, говоря себе, что была молода и глупа, но это не помогло. Единственное, что меня успокаивало, это то, что никто, кроме Хантера и меня, не знал, что произошло. Я все еще помнила улыбку на лице моей мамы, когда я вошла в дом после того, как он высадил меня — после того, как Хантер сел в свою машину и даже не потрудился проводить меня до двери. Она спросила меня выжидательно и выглядела такой счастливой:

— Как все прошло, Егоза? Тебе было весело?

И в один из редких моментов своей жизни я солгала маме и сумела не разрыдаться, хотя больше всего на свете хотелось дать волю чувствам. Я сказал ей: — Это было весело. Хантер подвез меня.

Боже, как же я рыдала в душе, в надежде, что вода смоет все это. Совсем, навсегда. Когда Хантер заявился следующим утром, сказав, что я забыла у него удостоверение личности, я преисполнилась надежд. Меня просто разрывало от чертовой надежды. Но ему понадобилось всего пару слов, чтобы я поняла верно цель его визита. Никакого недопонимания.

Остальное уже история.

Моя вина, что была достаточно глупа и держалась за слепую веру, будто в конце концов он все осознает и вернется в мою жизнь. Сама виновата, это ведь я, ни кто-то другой, отложил мою жизнь на потом в ожидании любви, которой даже не маячило на горизонте. Во всем виновата только я.

Боковым зрением я увидела, как обе руки Аарона поднялись к лицу, кончики пальцев прижались ко лбу, когда он неровно выдохнул. Я видела, как Макс хмуро наблюдал за ним, словно не понимая, в чем дело. Типа он был один не в курсе, что происходит.

— Аарон, — прошептала я, прикоснувшись ладонью к его бедру, выглядывающего из-под шорт.

Он бросил на меня взгляд, а затем поднялся, тем самым, не намерено, конечно, стряхнул мою руку. Но что так, что эдак — намерено-не намерено, все едино — результат тот же. Следом он шагнул к дверям патио, что вели на веранду и, довольно прилично хлопнув ими, исчез.

Макс, наморщив лоб, уставился на меня округлившимися глазами.

— Что это с ним?

Я не собиралась давать ему подробных объяснений, но смогла в каком-то смысле ответить, хотя и прекрасно отдавала себе отчет, что это его лучший друг и он может невзлюбить меня только за то, что я расстроила Аарона.

— По-моему, я его разозлила.

Но выражение лица Макса тут же изменилось. Он закатил глаза и фыркнул.

— Ой, да не парься. Просто он за тебя переживает, потому и злится. Я все время его раздражаю.

И что это означает? Я только вчера видела, как он разозлился на того, с кем разговаривал по телефону. Кто же это мог быть тогда?

— Дай ему минутку. Скоро он будет в порядке, — заверил меня Макс.

Я колебалась. Хотела ли я пойти туда? Не… Хотяяяя может и хотела. Разве я уже не усвоила на собственном горьком опыте, что, когда его что-то беспокоило, он замолкал и отступал, пока не приходил в себя? Моя сестра Жасмин была такой же, и даже с ней я узнала, что иногда люди, которые так себя вели не подозревали, что им кто-то нужен, кто мог бы сказать: «да на плюй».

Но последнее чего бы мне хотелось, чтобы Аарон думал, будто мне плевать на его чувства, даже при том, что мне совершенно не хочется вступать с ним в конфронтацию в вопросе, касающегося Хантера.

Я устало улыбнулась Максу, поднялась и судорожно выдохнула через рот, прежде чем направиться в сторону веранды. Я не стала стараться открыть двери бесшумно, мне хотелось, чтобы он знал, что я иду. Войдя, я закрыла за собой двери. Он стоял возле перил, оперевшись на них локтями, сцепив пальцы рук. Несмотря на то, что веранду освещал только свет из гостиной, я заметила, как напряглись его челюсти и скулы. Я чувствовала, как напряглось его тело.

Но я не собиралась позволить этому запугать меня. Не в этот раз.

— Ты в порядке? — спросила я, делая шаг к нему.

Он не смотрел на меня.

— В норме.

Все во мне кричало: «вернись внутрь». «Внутрь, живо, я не хочу этого делать. Но…»

— Уверена, что так. А я вот что-то не очень.

Он чуть наклонил голову и взглянул на меня краем глаза.

— Мы можем поговорить позже?

Трусливая Руби сразу же согласилась, но не новая Руби — та Руби, которой я хотела быть. Она не могла трястись и рыдать, поэтому новая Руби произнесла:

— Неа, я бы предпочла сейчас.

— Руби, — внезапно в его голосе послышалось раздражение. — Я не в настроение, ясно?

— Куда уж яснее. Я вообще-то тоже не в настроение, но нужно. По-моему, я заслуживаю знать, почему ты так расстроен.

Аарон покачал головой, его взгляд снова устремился в сторону пляжа.

— Ты знаешь, почему я расстроен.

— Вообще-то нет. — Мой голос почему-то дрожал.

— Ты… ты… — он хмыкнул, будто даже не понимал, из-за чего злится. — Все, что ты мне рассказал, теперь имеет смысл. Я же говорила, что не люблю чувствовать себя глупо.

Что-то внутри меня поднялось в негодовании, из уважения к себе, и я снова заняла оборонительную позицию.

— Никто не знает, Аарон. Мне это тоже не нравится.

Его челюсть шевельнулась ровно настолько, чтобы я поняла, что он снова смотрит на искоса.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты знаешь о чем я. Мне тоже не нравится, когда меня держат в неведении.

Он мог бы солгать. Он действительно мог бы это сделать. Он мог бы прикинуться дурачком. Вместо этого Аарон испустил такой глубокий вздох, что казалось, будто он сдерживал его долгие годы. Какая-то часть его, казалось, сдулась, но он тут же сделал глубокий вдох.

— Слушай, мы можем поговорить об этом завтра?

— Нет. — Откуда, черт возьми, это упорство взялось у меня, но я продолжала напирать. — Ты не можешь отталкивать меня и выбирать когда говорить на неудобные темы. Я за тебя переживаю, потому не собираюсь возвращаться в дом, чтобы ты сидел тут и глушил выпивку. Я рассказала тебе то, что никому больше не говорила. Я знаю, что поступила глупо, ясно? Тебе не нужно напоминать мне об этом. Я жила с этим последние три года.

— Ты все время подталкиваешь меня быть храбрее, хотя я всякий раз не думаю, что способна на это, и после всего ты просто уйдешь и не будешь говорить об этом? Попытаешься все исправить? Я так не думаю, сэр. Может кто-то и отпустил бы тебя, и занялся своим делом, но не я. Особенно, когда речь идет о тебе, — сказала я. Голос мой то предательски повышался, то переходил на шепот, когда эмоции захлестывали.

— Я познакомилась с тобой, и знаю, что ты еще многого мне не рассказал, и это прекрасно. Однажды, надеюсь, ты сможешь мне доверять. Я знаю, что многие люди не давали тебе повода доверять им, но я не такая. Я не одна из твоих бывших подружек или типа того. Я обещала тебе, что не буду лгать, и мне жаль, что я скрывала это от тебя, но я надеюсь, ты понимаешь, как унизительно это было. Как мне все еще больно. Я не могу притворяться, что это не так, и меня убивает, что ты можешь думать обо мне иначе из-за этого.

Аарон опустил голову, пока его лоб не коснулся рук, свисавших с карниза балкона. Я слышала, как он дышит. Я чувствовала, что его напряжение никуда не делось, и знала, знала, что сейчас он не расколется. О чем бы он ни думал и из-за чего бы ни злился, это не могло решиться прямо сейчас.

И от этой мысли у меня в горле образовался комок разочарования и смирения.

Он ничего не сказал, и у меня не осталось слов, чтобы сказать ему. И тогда я сделала единственное, на что была способна, потому что не собиралась позволять себе плакать. Ни за что. Я устроилась на одном из ближайших стульев и сидела там, а Аарон продолжал стоять, прислонившись к перилам балкона.

Никто из нас больше не произнес ни слова.