— Значит, вы хотите опять запереть их в сарае?

— На сегодняшний вечер. Ничего страшного, если мы перегнем палку ради их же безопасности. Я буду чувствовать себя спокойнее, зная, что арабы под замком.

Я разыскал Шамуна и вместе с ним направился к сараю. Запирать Шамуна вместе с другими арабами мы не сочли нужным. За пять лет службы в лагере нефтяников он привык носить форму компании, пить виски, дышать кондиционированным воздухом, и единственное, что осталось в нем арабского, был его нос. Джонстон стоял у калитки в окованных железом воротах. Я передал ему распоряжение Джи Джи.

— Джи Джи приказал выпускать их группами по три-четыре человека. Потом они должны вернуться в сарай.

Шамун начал отпирать дверь.

— Разве Шамун один не может этим заняться? — спросил Джонстон.

— Он не сумеет с ними справиться, если здесь не будет кого-либо из нас.

— Хорошо. Но вы представляете, сколько времени займет эта процедура? Каждому из этих парней потребуется по крайней мере полчаса. Они скорее откажутся от еды, чем станут торопиться. Не выпить ли нам сначала по рюмочке, а?

— Идите, идите. Я все сделаю сам.

— Спасибо, дружище. Встретимся в баре.

— Наверно. А теперь, — обратился я к Шамуну, — будешь выводить по пяти человек, сопровождать их в уборную и доставлять обратно. На каждого отводится не больше десяти минут. Если можешь, постарайся сократить процедуру до пяти минут, иначе нам потребуется целая ночь. Понимаешь? Я приму меры, чтобы им как можно скорее доставили ужин.

Арабы пели и плясали, и, когда Шамун открыл дверь, их голоса, приглушенно звучавшие в огромном пустом железном сарае, громким нестройным гулом вырвались наружу.

— Не более чем по пяти человек, — повторил я Шамуну. — И помни, ни в коем случае не говори им, что происходит.

Арабы стали выходить, держась за руки; их движения все еще сохраняли ритм только что оборвавшегося танца. Это были ладные, худощавые, крепкие парни, совсем молодые. Они робели, когда чувствовали на себе наш взгляд, но стоило нам отвернуться, и они готовы были тут же разразиться хохотом. Их бьющая через край энергия находила выход в подпрыгивающей, пружинящей и бесшумной, как у леопарда, походке. Почти половину людей мы уже успели одеть в форму, а остальные носили по местному обычаю набедренные повязки или юбочки, из-под которых торчали тонкие, упругие, гладкие ноги без всяких признаков мускулатуры. Рядом с ними, сутулясь, как подобает европейцу, и уставившись в землю, тащился Шамун. В сопровождении Шамуна арабы прошли мимо домиков по направлению к уборным, тихо напевая ту же песню, что в сарае. В конце каждого куплета арабы весело взвизгивали и все вместе подскакивали на месте.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, потом застегнул куртку и направился в бар, находившийся прямо напротив сарая с инструментами. В полумраке плохо освещенного помещения сидела кучка людей. Я заказал кофе.

— Сию минуточку, месье Лейверс, — захлопотал официант. — Вам со льдом?

— Нет, спасибо, Анри. Я со льдом не пью. Самого обыкновенного. И еще рюмочку коньяку.

— Значит, одно кофе и один коньяк. За коньяк, который прольется в блюдечко, денег не берем. Такой беспокойный день сегодня. Не правда ли, месье Лейверс?

— Для меня даже слишком беспокойный.

— Мне тоже хочется спокойной жизни, месье. Я знаю, что теперь у меня обязательно разыграется старая язва.

— Ну, мы совсем не хотим, чтобы это случилось. — Мои глаза привыкли к синему полумраку, и я различил фигуру Джонстона, а позади него грека-бурильщика, который горстями закладывал в рот земляные орехи, каждый раз подозрительно озираясь вокруг, как животное, опасающееся, что у него отберут пищу. В дальнем углу, обхватив обеими руками высокий стакан с виски, сидел хромой американец — бывший парашютист.

— Так как с нашей организованной обороной? — крикнул я Джонстону.

— Похоже, что к концу нас всех одолела жажда.

— Я спрашиваю, дал ли Хильдершайм отбой?

— Нет. Во всяком случае, официально не давал, насколько я знаю. Мы просто разошлись.

Я вернулся к сараю и как раз успел перехватить Шамуна, направлявшегося со второй партией арабов в уборную.

— А тех ты привел обратно?

Шамун сделал вид, что не понимает.

— Я спрашиваю, те первые пять человек, которых ты выводил, вернулись в сарай или нет?

— Нет. — Его нос, похожий на клюв хищной птицы, никак не гармонировал с прочими чертами и в этот момент, казалось, лишь резче подчеркивал хитровато-смиренное выражение его лица.

— Почему же?

— Вы приказали дать им десять минут.

— Да, но прошло уже пятнадцать.

— Но после омовения надо помолиться.

— Не морочь мне голову. Отведи первую группу людей обратно и запри их, а потом отправляйся и приведи других. — «При таких темпах на это наверняка уйдет вся ночь, — подумал я. — Джонстон был прав». Но тут же добавил вслух: — Ладно, возьми эту группу с собой и приведешь всех вместе. Помолиться они могут и в сарае.

— До совершения омовения молиться не разрешается.

— Если нужно, люди могут пропустить вечернюю молитву и лишний раз помолиться завтра.

— Но ведь сегодня праздник. Ребята очень расстроятся, если им не разрешат помолиться.

— Делай, что приказывают. — «В самом деле, не очень-то приятное начало праздника, — подумал я, — просидеть взаперти в такой же день, как наше рождество, а потом быть лишенным возможности как следует помолиться. Надо подумать, чем бы хоть немного компенсировать им эту неприятность».

Я последовал за арабами и увидел, как они скрылись за стеной уборной. Пятеро рабочих из первой партии молились. Трое из них уже преобразились в служащих компании, двое все еще были в отрепьях, в которых пришли из своих горных деревушек. Шамун присоединился к молящимся. Они встали в ряд на колени, распростерлись ниц, потом выпрямились и снова склонились, коснувшись головой земли. В свое время наш главный топограф, заинтересовавшись этой процедурой, воткнул тонкий шест в землю у забора, провел от него белую полосу к излюбленному арабами месту для молитвы, а потом нарисовал вторую белую линию перпендикулярно первой. Главный топограф объяснил Шамуну, что, если встать на пересечении этих линий и обратится лицом к шесту, то будешь смотреть прямо на Мекку с ошибкой в какую-нибудь сотую долю градуса. Такой точности молящимся никогда раньше не удавалось достигнуть; это стало возможно только теперь, благодаря достижениям современной науки.

Шестеро арабов стояли на коленях вдоль белой линии. Их взоры, пересекаясь со взглядами всех других мусульман, молящихся в этот момент в разных частях света, были устремлены почти прямо на священный город. «Надо будет приобрести побольше ковриков для молитвы, — подумал я, — и улучшить устройство для омовения. Вода, хорошее водоснабжение — вот, в сущности, все, что требуется арабу для полного комфорта. Арабы любят и ценят воду, смотрят на нее с уважением, почти с благоговением. Отсталые горцы, совершая омовение перед молитвой, все еще просят снисхождения у великого доброго духа, заключенного в воде. Стоит арабу немного разбогатеть, как он устанавливает в своем доме фонтан и пускает воду по обложенным плитками желобам, чтобы она ласкала его взор. В арабских классических поэмах герой предается меланхоличным воспоминаниям об утраченной любви, всегда сидя у воды. Всегда у воды. Для наших арабов обильное снабжение водой значило бы гораздо больше, чем кондиционированный воздух и лед для нас. Я должен сделать все, что могу, чтобы рабочие имели воду в достатке».

В конце бурного дня наступил час покоя, короткое, затишье среди постоянных житейских невзгод, о котором вечно упоминают арабы, вознося молитвы богу и приветствуя друг друга. Лучи солнца, падающие с лимонно-желтого неба, на мгновение задержались на верхушке ближней буровой вышки. Кто-то вышел из дому, не выключив радио, и в воздухе слышались исступленные, скорбные звуки песни: белокурая египетская певица по имени Самира Тавфик бесконечно повторяла «Yа Наbibi — «О мой милый, о мой милый», и это были единственные действительно нужные слова. Прекрасная Самира все пела и пела, солнце склонялось к горизонту, и я начал дремать, как вдруг пронзительный вопль сразу вывел меня из полусонного состояния.