— Что же это было? Торговля наркотиками, незаконный ввоз оружия или еще что-нибудь в этом роде?

Долорес с презрением покачала головой. Светлая с черными прожилками слеза упала мне на руку.

— Жозеф был выше этого. Все, что от него требовалось, это поддерживать порядок среди арабов. Если случалось, что кто-нибудь из арабов начинал немного зазнаваться, как, например, тот доктор, который пытался создать какой-то союз, организация поручала Жозефу побеседовать с таким человеком, и тот, кто бы он ни был, всегда после этого притихал. Жозефу не нравились такие поручения, но у него не было другого выхода, потому что, раз вы вступили в организацию, выйти из нее уже невозможно. Я вам говорила, что, как только мы увидели Мишеля, когда он заходил в последний раз, мы сразу поняли, что быть беде.

— Вы ничего не говорили мне про Мишеля.

— Разве? Я думала, что говорила. Когда появлялся Мишель, мы уже понимали, что это значит. Через него босс передавал приказания. Мишель — красивый парень, и у него американский автомобиль. Всем нашим девушкам он очень нравился. Как мужчина, я хочу сказать. И все же всякий раз, когда он приезжал, нам становилось страшно. Мишель всегда говорил Жозефу, что надо сделать, и мы часто слышали, как они между собой спорят. Иногда мы подслушивали в замочную скважину. «Я делаю только то, что мне приказывают, старина. Так что не сердись на меня», — уговаривал Мишель Жозефа. Так было, когда Жозеф говорил ему, что с него хватит и он хочет выйти из организации. Мишель относился к нему очень хорошо. Все любили Мишеля, в том числе и Жозеф. Мы только знали, что всякий раз, когда появлялся Мишель, надо было ждать неприятностей. В тот раз дело было хуже, чем обычно. Мишель сообщил Жозефу, что тот должен прикончить семью одного фермера и обставить все так, будто это дело рук арабов. Жозеф ответил, что не может этого сделать, и, несмотря на все уговоры Мишеля, отказался изменить свое решение. Мишель сказал, что сочувствует ему, но Жозеф должен понимать, что это значит. Он купил бутылку шампанского и пригласил нас всех выпить с ним, а уезжая, всех обнял. Жозефа он обнял тоже. Я поняла, что теперь остается только ждать. Босс никому и никогда не прощал такого. Он не мог этого позволить.

Я представил себе эту ужасную сцену: эдакий смазливый бездушный убийца, кумир всех женщин, сентиментальничающий перед намеченными жертвами.

— Мишель — рыжий? — спросил я.

— Да, у него рыжие волосы. А откуда вы знаете, что он рыжий?

— Кажется, я его где-то видел. — Красивый парень с американским автомобилем… Американский автомобиль…

Смутный образ, возникший в глубине моего сознания, становился все более четким, как изображение, постепенно вырисовывающееся на фотографической пластинке. Детали все еще оставались неясными и расплывчатыми, но черные контуры главных фигур выступали достаточно резко, и их безошибочно можно было узнать по жестам и позам. Итак, организация, расчетливо соблюдая строгую экономию сил, одним ударом убила двух зайцев. Она устранила слабого и непокорного члена организации, укрепила тем самым дисциплину среди других неустойчивых членов и вместе с тем нашла жертвы, чья гибель должна взорвать тот ненавистный, основанный на компромиссе мир, который, видимо, грозил свести на нет ее влияние в Алжире.

Организация… Она поддерживала старые циничные законы, завезенные в Алжир поселенцами из Южной Европы, и незримо присутствовала повсюду, словно крокодил, выставляющий только один глаз над поверхностью воды, вездесущая, как старинная религия этой земли, скрывающаяся под нахлынувшим из Леванта фальшивым благочестием. Организация была всемогущей, ибо она покоилась на прочной основе жестоких, неизбежных свойств человеческой природы, а не на таких легкомысленных идеях, как абсолютная справедливость, демократия, равенство людей перед богом, независимо от цвета кожи и вероисповедания. Организация охотно использовала эти лозунги для своих целей, хотя по духу своему они были чужды ей, так же как Нагорная проповедь чужда суровым людям бронзового века, населяющим Калабрию или Старую Кастилию. Я был совершенно уверен, что и Боссюэ, и префект, и вицепрефект, и его невозмутимый заместитель с тяжелыми веками прекрасно знали, кто подлинный виновник насилий в Эль-Милии. Все эти представители христианского государства были людьми хитрыми, практичными, и я подозревал, что, подобно всем прочим защитникам установленного порядка, они разделяют в глубине души первобытную мораль своей расы. Латур — это чудаковатый христианский рыцарь Сервантеса, который боролся с призраками и тенями, в то время как санчо пансы низменной земли безучастно стояли в стороне и посмеивались, прикрыв рот рукой. Поражение Латура было предрешено еще до того, как началась борьба. Организация всегда сумеет взять верх над ла- турами. Она будет обманывать, изворачиваться, менять свой курс, скрывать под ухмыляющейся демократической личиной ироническую улыбку власть имущего, а когда понадобится, отбросит эту личину прочь и нанесет безжалостный удар. Если, в конце концов, организация будет разбита, то никак не усилиями тщедушных поборников христианства. Победит народ, готовый к бою, пробудившийся наконец от долгой спячки.

Мне едва ли требовалось подтверждение, но я все же вынул из кармана фотографии и показал Долорес ту, на которой были сняты Фиоре и молодой человек с рыжими волосами.

— Это ваш друг Мишель?

Она вскрикнула от изумления.

— Да, это Мишель! Он самый. Только с недавних пор улыбочка исчезла с его лица. Он теперь в немилости.

— Как же это случилось?

— Я знаю об этом только по слухам. Говорят, Мишель убежал с любовницей босса.

— И теперь, наверно, его должны уничтожить?

Долорес сделала гримасу.

— Я не хотела бы быть на месте кого-либо- из них. Но знаете, она сама виновата. Это уже не первый случай. Только теперь ей не выйти сухой из воды. Крышка!

— Судя по тому, что я слышал о боссе, любовники, как видно, пошли на немалый риск.

— Это все она, Элен, — заявила Долорес и постучала пальцем по лбу. — Она сошла с ума. Я никогда ее не видела, но скажу, что эта особа — просто полоумная шлюха.

— Похоже, что она действительно поступила довольно безрассудно, — согласился я. (О Элен, Элен!)

— Безрассудно? Ха! — возмутилась Долорес. — Да она бегала за Мишелем, как голодная собака. Это же безумие! Но на этот раз она влипла как следует.

Как и всякая рядовая проститутка, Долорес ненавидела и презирала великосветских представительниц своей профессии, которые отсиживаются в тылу за крепостным валом показной добропорядочности и пользуются всеми благами.

Долорес встала, не совсем твердо держась на ногах.

— Ну, я пойду. — Она протянула мне руку. — До следующей встречи, да? И большое спасибо. Можете оставить записку у Хайме в любое время. Он всегда меня найдет. Только напишите на конверте «Долорес». Долорес Майоль к вашим услугам. Это, разумеется, не настоящее имя. Я никогда вам не говорила, что мой муж был капитаном? Капитаном военного флота, понимаете? О, это был настоящий мужчина! Ну, ладно, до свидания. И помните, на конверте напишите просто «Долорес». Так меня здесь зовут.

— Но вы же едете на родину, в Испанию, — сказал я. — Разве вы забыли? У вас ведь теперь есть деньги, чтобы добраться домой, в Испанию.

— Правильно, — согласилась девушка. — Конечно, я еду домой. Не знаю, что со мной творится. Должно быть, выпила лишнее. — Долорес, пошатываясь, открыла сумочку, вынула пачку банкнотов, посмотрела на них и сунула обратно. — Я еду домой, — удивленно произнесла она, качая головой. — Я еду домой.

— Чтобы внести полную ясность в ваш рассказ, позвольте мне назвать одну фамилию, — сказал Латур. — Блашон. Жак Блашон. Слышали когда-нибудь о нем?

— Я не слышал.

— Нет, — ответил я.

— Ничего удивительного. Он не очень-то гонится за известностью. Итак, эта фамилия вам ничего не говорит? — Латур смотрел на меня с едва заметной улыбкой, которой когда-то наградил его армейский хирург и которая иногда так хорошо выражала настроение полковника.