— Ты думаешь? — спросил Игорь, и по глазам его я поняла, что он не верит этому.

Здоровая настороженность решительно ко всему в жизни, инстинктивная и мгновенная, как реакция боксера на ринге, тоже одна из примечательных черт семьи Тарасовых.

Мой характер, конечно, оставался при мне, поэтому я спросила с показным удивлением:

— А ты что, так ни разу еще дома у Петрашевского и не был?

— Не удостоился еще!.. — И на окаменевшем, но по-прежнему удивительно красивом лице Игоря обозначились желваки на скулах.

И я поняла, что он, значит, обладает здоровой спортивной злостью: впоследствии я имела возможность неоднократно убедиться в этом.

Мы проехали еще километра два, все молчали… Мне давно уже хотелось, чтобы Игорь хоть на минутку остановил машину и поцеловал меня, но он сидел, не двигаясь, не глядя на меня, ловко управляя машиной. А я со страхом прислушивалась, как у меня трясется в груди, да облизывала пересохшие губы.

— Знаешь, Анка, — вдруг сказал он, — а ведь ты сегодня, сама того не замечая, сделала огромное дело для меня, да-да!.. Я не мог и мечтать о таком вот почти дружеском сближении с Вадимом… Мы с «мотором» ставили простую задачу: обеспечить мне Зверька с Хоттабычем. Ты прости, это может показаться на первый взгляд циничным, но аспирант ведь сам себе предоставлен, понимаешь? То есть работа моя, конечно, включена в план кафедры, и научный мой руководитель профессор Родионов руководит, конечно, ею, но он, во-первых, человек увлекающийся, сейчас вот его, к примеру, вдруг кинуло на исследование статически неопределимых систем. А к этому еще он и заведует нашей кафедрой, и член ученого совета университета, и лекции читает, и административных обязанностей у него полно.

— Понятно.

— Знаешь, чем еще приятно заниматься в аспирантуре? Все время чувствуешь, что на себя работаешь! Ну, понимаешь, это совсем не то, что, например, у тебя, у твоих заводских…

Я вспомнила всех наших; увидела лица моих четырех мужчин во время работы; почувствовала ту напряженно-деловую атмосферу, которая всегда так приятна мне; даже почувствовала, что вот и сейчас я хочу поскорее оказаться на судне, снова начать работать; и откровенно, обиженно-насмешливо ответила:

— Не работал ты у нас, вот тебе и кажется! — Даже повторила: — На себя!.. — И удивилась, помню: — Да лиши нас нашей работы, как мы жить-то будем?!

Теперь мне кажется, что именно тогда впервые мы с Игорем и заговорили о главном. И тогда я заметила тоже впервые, как же он хитер. То есть Игорь только глянул на меня коротко, понял, что разговор этот опасен для него, и заторопился:

— Прости, оговорился: просто увлекся я уже своей работой, понимаешь?

Заметить-то я заметила, но тут же и забыла об этом: главным для меня было то, что Игорь рядом с мной, что он вот-вот решится наконец-то поцеловать меня!.. И по-прежнему в груди у меня было жарко.

Когда мы подъезжали к заводу, смена уже шла к проходной, и я кивала, здороваясь, знакомым, с удовлетворением видела, как девчонки восхищенно таращили глаза на Игоря… Наша бригада стояла поодаль от проходной, мои мужчины курили, о чем-то разговаривали, и я тотчас успокоилась, только после этого поняв, как же волновалась, придут они пораньше или нет? И когда мы подъехали, сказала:

— Остановись.

Игорь удивленно глянул на меня — до проходной оставалось еще метров пятьдесят, — но затормозил, вдруг спросил:

— А что, если я тебя после смены встречу, а?

— Вот спасибо! — обрадовалась я и попросила: — Пойдем, я тебя с нашими познакомлю.

Он сначала перестал улыбаться, а потом пожал плечами:

— Зачем это?

— Ну… все-таки работаю я вместе с ними. Пойдем, а?

— Ну, если уж ты так настаиваешь…

Мы вышли из машины, я взяла Игоря под руку, подвела к нашим, поздоровалась, представила его:

— Игорь Михайлович Тарасов.

Лицо Игоря все еще было окаменевшим, но он вежливо и молча пожал руку каждому, а я называла всех по очереди, начиная со Степана Терентьевича.

— Игорь — аспирант университета, сегодня мы ездили на их дачу в Солнечное, и я познакомилась с очень хорошим человеком — профессором Петрашевским, — говорила я быстро-быстро, потому что боялась замолчать, только испуганно следила за лицами: Степан Терентьевич и Пат вежливо и приветливо улыбались; Валерий глядел на Игоря настороженно. Леша растерянно набычился… — А сейчас он доставил меня прямо на смену.

— Спасибо, что доставили нашу Анку прямо на смену, — Степан Терентьевич все улыбался по-доброму, глядя на Игоря.

— Вообще-то она у нас никогда не опаздывает, — сказал Пат, и обычной язвительности не было в его лице.

— Но в данной ситуации… — и Валерий широко заулыбался, хотя глаза его светились по-обычному озорно.

Леша опять ничего не сказал, пристально смотрел, как Игорь все крутил ключ на пальце; он теперь вращался так быстро, что его уже было не различить.

— Здесь, значит, ты и работаешь, — сказал мне Игорь, глядя на серое здание проходной, на людей, непрерывной чередой входивших в ее двери, на решетчатые стрелы кранов вдали… И вдруг окаменелость в его лице пропала, и я поняла, что он справился, тоже облегченно передохнула. Игорь сказал чуть ли не виновато, улыбаясь уже по-мальчишески растерянно, став от этого особенно красивым: — А я вот на заводе только в роли экскурсанта бывал, хоть и тоже механик… — Он поглядел на всех, договорил так же неспешно: — Теорией сыпучих тел занимаюсь… — В его словах будто был вопрос.

— Каждому свое! — сказал Степан Терентьевич, с удовольствием уже глядя на Игоря.

— У него сыночек, — кивнул на Пата Валерий, — уже доктор наук.

— Главное, чтоб общему делу польза была, — сказал Патронов.

— Без теоретиков любая работа замрет, — сказал наконец-то и Леша.

— Вы уж ее не обижайте, — все улыбаясь, попросил вдруг Игорь, кивая на меня.

— Ее обидишь!.. — сказал Валерий.

— Она сама любого… — предостерег Пат.

— Как же ее обидишь? — спросил Леша. — Наша ведь она…

— Не то что сами, другому пальцем ее тронуть не дадим! — твердо вдруг проговорил Степан Терентьевич, все глядя Игорю в глаза и продолжая улыбаться.

В лице и глазах Игоря будто что-то изменилось, хотя и он не перестал улыбаться.

— Ну, я поеду, — заторопился он. — До вечера, Анка! — кивнул остальным и пошел к машине.

А мы стояли и смотрели, как он садится в нее, потом аккуратно трогает с места, чтобы не наехать на идущих густым потоком к проходной.

— Хороший вроде парень… — сказал Степан Терентьевич.

— Ученым-то будет, — сказал Патронов.

— Ничего, интеллигентный, — сказал Шамогонов.

— Первый раз такого красивого вижу… — вздохнул Леша.

Степан Терентьевич улыбнулся мне еще, повернулся и пошел к проходной, а мы — за ним. И только тут я, как говорится, перевела дыхание.

— У тебя как сыночек, — спросил Белов Патронова, когда мы уже шли по заводу, — кроме науки своей в остальной жизни… ну, на все его хватает?

— Да узковат бывает, к сожалению, мой Женька в другом-прочем, — вздохнул Пат.

— Целенаправленность без однобокости не бывает, — засмеялся Валерий.

— С этим уж мириться приходится… — пробасил Леша.

А когда мы пришли на судно и переоделись в рабочее, стояли на палубе, Степан Терентьевич спросил снова Патронова:

— А эгоизмом, прости меня, от твоего доктора наук Женьки не попахивает временами?

— Вот-вот! — поспешно подхватил Леша, будто и раньше ждал вопроса об этом.

— Не будешь эгоистом — и дела своего по-настоящему не сделаешь! — засмеялся Валерий, но глянул на всех и поправился поспешно: — Это я про ученых говорю.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька, — насмешливо сказал Белов.

— Человеком всегда надо уметь оставаться, — глухо проговорил Леша.

— Это и меня, Степан Терентьевич, беспокоило поначалу, — ответил наконец Белову Патронов. — То есть приглядывался я к Женьке, как он в гору-то пошел… Нет, вижу, человеком он остается по-прежнему, а потом понял и почему это. Во-первых, способным он у меня оказался к своей научной работе, то есть с избытком у него сил на нее, так что все остальное-окружающее не страдает от его целенаправленности, хватает у него времени-забот и на жену-детей, и даже на нас, стариков. А второе — честолюбие его меня беспокоило. Тут ведь, Анка, легко можно по увлеченности или свойствам натуры потерять меру да подмять под себя все остальное в погоне за результатом любой ценой, как говорится… — Он даже усмехнулся по-своему язвительно. — И перерастет тогда значение достижений научных в привлекательность положения, которого хочется. Но нет! — Он перестал улыбаться, — Правильно, выходит, мы со старухой своего Женьку воспитали, да хорошая жена ему попалась: работает он терпеливо и с людьми считаясь, а не в сабельную атаку идет!