— Я понимаю.

— Человек должен жить нормально и естественно — вот как он дышит, не задумываясь даже. Какое положение для тебя самого, для внутреннего твоего состояния, самое надежное? Устойчивого равновесия, а оно — в равенстве получения тобой от жизни и обратной твоей отдачи ей. Только так, Анка! Но человек — существо живое и до жизни жадное, часто у него поэтому происходит внутренний конфликт — сознательный, а чаще даже неосознанный — между его потребностями и желаниями, устремлениями и тем, какие у него возможности, трудолюбие и способности. И приходится ему, бедолаге, постоянно тянуться, вот и оказывается он на цыпочках, условно говоря. Прочно стоять он должен на земле, а на цыпочках когда живешь, какая же у тебя устойчивость? Ну, все время и боится он упасть-поскользнуться, самозащищается лживостью, жизнь погодой считает, одежду по ней выбирает предусмотрительно.

— Правильно! — поспешно и горячо сказала я. — Спасибо!

Помолчали. Потом Патронов грустно сказал:

— Если бы молодость знала, если бы старость могла…

— Что ж ты будешь делать, если без ошибок трудно прожить? — покачал головой Валера.

— Только тот не ошибается, кто ничего не делает, — сказал Леша, улыбаясь мне. — А что ошибка эта нашу Анку не покалечила…

— Это мы видим! — закончил за него Белов.

— Спасибо вам! — повторила я. — Спасибо, что верите, а я уж!.. — и тут я все-таки не сдержалась, заплакала.

А когда опомнилась наконец и заставила себя все-таки поднять голову, за столом уже никого не было. И завод шумел уже по-рабочему… Я посидела еще, потом заметила, что улыбаюсь, вытерла лицо, причесалась и тоже пошла на палубу.

«Волга» Игоря однажды опять стояла у проходной завода, когда мы вышли со смены. Мои мужчины замолчали, увидев ее, а я спокойненько шла себе, хоть и в груди у меня тряслось, и сердце сжалось, только я увидела Игоря. Даже не представляла себе, что могу так сильно соскучиться по нему!.. А как встретилась с ним глазами — они у него были испуганные и жалобные, — опять поразилась его красоте, точно впервые увидела… И жалко мне его стало.

Игорь открыл дверцу машины, как обычно, приглашая меня садиться, вежливым кивком здороваясь со всеми. Я остановилась перед ней, и все остановились. Никак мне не вздохнуть было, и наглядеться я на Игоря не могла… И он глядел на меня, и лицо его просительно морщилось, и губы чуть подрагивали…

— Привет, Игорешка… — еле-еле выговорила я наконец.

— Привет, Анка… — хрипло и через силу ответил он.

Я взялась рукой за ручку открытой дверцы; и напряженное лицо Игоря мгновенно стало распускаться, он даже чуть подвинулся поспешно, приглашая меня, как обычно, сесть рядом с собой. И я тут же чуть не села, так уже радостно и горячо сделалось у меня в груди от счастья. Но в последний момент я вдруг явственно, даже не глядя, почувствовала, как молча стоят за моей спиной мужчины моей бригады, молча стоят и ждут… И так же с трудом спросила:

— Испугался все-таки, значит?

Эх, если бы Игорь ответил мне тогда по-другому!.. Или хоть промолчал бы…

Нет, и от этого ничего не изменилось бы, нет!..

А его лицо снова тотчас затвердело по-каменному, как обычно в подобных случаях у Тарасовых, он выговорил хоть и так же хрипло, но четко, даже по складам:

— Ис-пу-гался!..

И тут я впервые заметила, что его красивые ноздри так же хищно белеют и напрягаются, как и у Маргариты Сергеевны. Да и наша бригада так же терпеливо, но непримиримо — главное, непримиримо! — стояла за моей спиной. И я все-таки справилась, отпустила дверцу машины, даже улыбнулась слегка:

— Поэтому и встретил?

Даже больно в груди мне сделалось, когда я увидела, как красивые глаза Игоря совсем по-чужому прищурились. И автоматически успела вспомнить, что и у его родителей, оказывается, вот точно так же по-чужому холодно прищуриваются глаза; я и раньше это знала, да просто не обращала внимания. А Игорь вдруг спохватился, так и видела я, что он именно спохватился: глянул быстренько на по-прежнему молча стоявших мужчин за моей спиной, на меня, снова на них, опять на меня, сморщился, но сказал:

— Нам с тобой поговорить надо.

Больше всего мне опять хотелось вскочить сейчас в машину, крепко-крепко обнять Игоря, поцеловать его… Но я вздохнула поглубже и — опять справилась, ответила:

— Все уже сказано.

— Когда?

— А вот тем, как ты улетел от меня, да и потом молчал… — Я обеими руками изо всех сил сжимала сумочку, заставляла себя говорить ровно и обдуманно, смотреть прямо-прямо в глаза Игоря; и увидела, что он понял мой ответ.

— Я не могу так… — Игорь снова поглядел на всех наших, поморщился, помолчал непривычно просительно.

А у меня уже снова была такая острая жалость к нему, что комок в горле стоял, но я спросила, будто была не хозяйкой себе, — такой уж у меня характер:

— Ты стал бы сейчас говорить при моем отце?

Игорь вздрогнул:

— При отце?.. Стал бы. Так ведь это… — и он даже не осмелился снова поглядеть на моих мужчин.

— А это то же самое, — сказала я. — Точно-точно то же самое.

Его лицо перекосилось, и он резко включил двигатель, а я и дверцу захлопнула. На лице Игоря буграми взбухли желваки, и длинные густые ресницы его трепетали, но через секунду он справился, сбросил газ и вышел из машины, все не поднимая головы. А я вдруг увидела, что наша бригада вслед за Степаном Терентьевичем неспешно отходит в сторонку от потока идущих, и пошла за ней… До сквера шли мы всего метров двадцать, но мне казалось — на Эльбрус я лезу!.. Потом увидела, что около скамейки Степан Терентьевич остановился и обернулся, глянул на меня и стал глядеть куда-то за мою спину. Остановилась и я, тоже обернулась: Игорь медленно-медленно шел за нами, с трудом передвигая ноги, точно по густой трясине… И все не поднимал головы… А мы стояли и смотрели на него. Он подошел наконец-то и рывком уже вскинул голову, глянул на нас. Сначала в чужих глазах его была одна злость, потом страх, а еще чуть позже — жалобная виноватость… И я вдруг поймала себя на том, что чуть ли не спокойно слежу сейчас за поведением этого человека…

Потом я увидела, что вся наша бригада отошла в сторонку, стоит там и курит, на скамейке сидит один Степан Терентьевич, села рядом с ним, почувствовала, как он осторожно и крепко взял меня за локоть. Игорь остановился перед нами, опять рывком поднял голову, сказал быстро:

— Я виноват!.. И прошу прощения!.. И у Анки, и у вас всех!.. — В глазах его была злая трусость. — Я люблю ее… И она меня… И у нас будет ребенок… — Он запнулся, передохнул, договорил отрывисто: — Я прошу Анку быть моей женой!

Степан Терентьевич молчал, а мне уже так жалко было Игоря, что я попросила тихонько:

— Ты сядь, а?..

Он мигнул, понял и послушно сел. Только я так и чувствовала: будто в ледяную воду он сейчас садится. Вздохнула поглубже, сказала, следя за своим голосом, изо всех сил стараясь, чтобы звучал он ровно и неторопливо, обдуманно:

— Спасибо, что при всех попросил прощения, при всех в жены меня позвал… Ты не обижайся, родные мне эти люди, и в курсе всех моих дел они… И камня на меня не держи: я ведь наперед тебя предупреждала, что со мной хитрить нельзя!

— Да я не хитрю!

— Погоди, разговор у нас серьезный: судьба ребенка в нем! Не поверил, что не трону я тебя, если честно от ребенка откажешься?..

— Да как же этому поверить-то можно?!

Я вздохнула, но все-таки сказала:

— В крови у тебя недоверчивая подозрительность да хитрость!..

— Говори, знаешь, да… — тотчас зло и трусливо вскрикнул он.

Я изо всех сил сжала зубы, кулаками пристукнула по коленкам и — справилась. Только почувствовала вдруг такую усталость, что вот лечь бы сейчас, раскинуть ноги-руки, а там… И сказала:

— Погоди, разговор у нас, повторяю, серьезный, — и вот тут уж поняла, что окончательно справилась, даже улыбнулась слегка: — А то ведь как у детишек получается: «Сам дурак…»

— Хорошо, прости, — опомнился и он.