— В волейбол у вас здесь играют? — спросил я.

— Моя слабость, — Батавин улыбнулся. — У Сашки, — он показал на Дербенева, — второй разряд.

— У меня первый…

Ребята с уважением посмотрели на меня.

— Как с жильем? — заботливо спросил Батавин.

— Дали комнату. Белая, как в больнице. Соседи веселые: Яхонтовы.

— А, Витёк! — иронически сказал Дербенев. — Поздравляю!

— Петр Ильич, я бы хотел поскорее в курс дела, как говорится.

— Ты извини, как тебя зовут?

— Павел…

— Давай, Паша, так решим: денек покрутишься с нами на монтаже, пощупаешь кран своими руками, а вечером сядем с тобой на свободе…

— Хорошо, — сказал я и встал; опять получилось смешно: эк ему не терпится! Я снова сел. Все засмеялись.

— Золотой это песочек будет, вот посмотрите, — неожиданно проговорил Дербенев: — Только деньги утопим!..

— Внимание, — сказал Батавин, — началось остро критическое выступление крановщика Дербенева А. Ю.!

— Краны новые — раз! Работа новая — песочек со дна — два! Крановщиков надо доставлять туда и обратно за десять километров? — он посмотрел на Батавина. — Три!..

— Нос подотри! — сказал Шилов, тоже выжидательно глядя на Батавина.

— У нас есть два рода людей, — серьезно проговорил Батавин. — Большинство работает для себя и для всех, сознательно и в конечном итоге на построение коммунизма. А есть еще и такие, которые будто по старинке тянут лямку на хозяина. Труднее осваивать новое? Да, труднее, пока оно новое. Разве я говорил, Саша, что будет легче?

— Песочек-то — идея Петра Ильича, — по-свойски толкнул меня коленкой Шилов; я вдруг почувствовал себя с ними просто и хорошо, будто давно знакомый. Хороший парень!

— А для людей второго рода у нас тоже есть аргумент: чем тяжелее работа — тем-больше платят. Или тебя и это не устраивает?

Петр Ильич как-то необычно строго, как на чужого, взглянул на Дербенева.

— Поживем — увидим! — сказал Дербенев и плюнул за борт.

— Пошли, поработаем! — Батавин встал и улыбнулся мне.

Начали. И Дербенев сразу же спросил у меня, какая длина стрелы, и тут выяснилось, что этакий кран я вижу впервые, так же как и они. Монтировали лебедку. Я, конечно, видел на практике гаечные ключи, разбирал даже велосипед, но кто же из студентов помнит все эти «три восьмых», «шестнадцать на восемнадцать»? Нужен ключ, чтобы затянуть гайку, — самое простое, а какой ключ, как его спросить у ребят?

Дербенев и Шилов только хмыкали, когда я ошибался, Батавин пытался шутить.

Дербенев сказал насмешливо:

— В институте, конечно, рассчитать болт — пожалуйста, а как его завернуть — на это рабочие есть. Верно, Петь?

— У нас вот студентка в квартире живет, — сказал Шилов, — она про книжки только перед экзаменами вспоминает, а так весь год тра-ля-ля!

— Как болт завернуть — это он через пять минут знать будет, а вот ты скажи, как стрелу рассчитать? Сколько она груза выдержать может? — говорил Батавин.

— А я в инженеры и не набиваюсь, — отвечал Дербенев.

И все это при мне!.. А сами работают быстро, ловко; я все руки сбил, чтобы не отстать. Пришлось пиджак и рубашку снять, перемазался, как кочегар…

У нас часто говорят: героизм труда! И вот здесь, в течение какого-нибудь часа, двух, я впервые по-настоящему понял, почувствовал, что это такое, хотя ничего из ряда вон выходящего и не произошло.

Ставили лебедку: собирали воедино на площадке крана систему валов с насаженными на них шестеренками, тормозными шкивами, муфтами. И каждый узел весом в несколько сот килограммов! Почти не разговаривали… Петр Ильич стоял посредине, в майке, с ломом. Шилов, Дербенев и я, тоже заламывая ломами, подводили к подшипникам в талях тяжелые валы. Петр Ильич чуть кивал:

— Так. Еще, еще… Стой! Трави! Тише!..

Рядом со мной были лоснящиеся от пота, запачканные в масле руки, плечи, спины Шилова и Дербенева. Я видел напрягшиеся мускулы, желваки на стиснутых скулах, сосредоточенные, посветлевшие от напряжения глаза… Прерывистое, горячее, поспешное дыхание… Тяжеленный вал плыл между нами… Одно неосторожное движение, даже вздох не вовремя, — и можно остаться без руки, ноги, а то и головы. Но никто будто не замечал этого, будто не догадывался об этом, и в то же время ни одной, даже малейшей, оплошности! И каждое движение рассчитано — ловко, единственно возможно!..

— Паша, не спеши! Помалу, Саша! Ну, Петенька… — я видел искоса большие, чуть прищуренные глаза Петра Ильича, полузакрытые бугристым, мускулистым плечом — на нем серо-желтая полоска масла…

Сильнее, еще, будто даже поскрипывает в коленях, — и вал подходит к подшипникам. Всё? Нет, никто не опускает ломов. Ага, вал почему-то не ложится на место… Дербенев чуть сильнее, явно нетерпеливо дернул ломом, — у Шилова и Петра Ильича от безумного напряжения полуприкрылись глаза, но вал не шелохнулся. С запозданием, отчаянным рывком убирая из-под него ногу, Дербенев виновато и благодарно улыбнулся, — Петр Ильич и Шилов даже слова не сказали, даже глазом не повели, будто и не спасли человеку ногу!

— Перекос, — у этого вала плохой характер! — облизнув губы, успев улыбнуться, сказал Шилов.

— Бери слева! — кинул Петр Ильич.

Снова завели ломы, снова от напряжения постукивает в висках… С одной стороны я касаюсь плечом горячего плеча Шилова, с другой — Дербенева. И все время чувствую Петра Ильича — будто один вчетвером… Никто ничего не говорит, и нет никаких команд: просто каждому понятно, что нужно делать, что делает сосед, будто все восемь рук — твои!..

Рывок, еще, и — высоко вздымающиеся от полного, глубокого, облегченного вздоха груди — вал сел на место. Секунда молчания: блестящие от возбуждения, удовлетворения яркие белки глаз, блаженно распустившиеся мускулы тел, обмякшие губы — и, конечно, очередная шутка Шилова:

— Ишь ты, черт, не узнал, что ли, сразу своего места? — Он ласково, пачкая в масле руку, погладил вал.

— Этот возьмем талями, перекантуем и опять помалу ломами, — Петр Ильич уже смотрел на следующий вал.

И тотчас же, не перекуривая, будто охваченные каким-то неистовым увлечением, все пошли к новому валу. Опять каждый заправил под него свой лом, заботливо давая место соседу, чтобы тому было удобнее. Снова дрогнувшие, как струна, мускулы, снова молоточки в висках… Неужели это Дербенев только что спорил с Петром Ильичом, неужели у Шилова неприятно-ухарская челочка? Неужели они оба подсмеивались надо мной?

— Еще, еще, еще… — негромко и ласково говорил Петр Ильич.

И опять я чувствовал горячие плечи, прижатые к моим, опять мы дышали все вместе, разом, будто одной грудью, опять я знал, что каждый возьмет на себя — обыденно, просто, незаметно — любую тяжесть, только бы спасти соседа, допустившего оплошность!

Еще усилие, еще… Пот, будто мыло в бане, заливает глаза и рот… Я мельком вижу, как Шилов по-мальчишески потешно шмыгает носом, а Петр Ильич фыркает, отдуваясь.

И опять никто ничего не говорит: восемь рук одним движением несут вал, согласно и ловко повертывают его и аккуратно, как стеклянный, кладут в подшипники. Опять на секунду высоко и облегченно вздымается грудь, опять родные лица и, конечно, шутка Шилова, только что успевшего перехватить ломом вал у меня:

— Он не тяжелый, не бойтесь.

А я радостно и растерянно смотрю на свою руку: она только что была под валом, у меня от страха похолодел затылок.

— Этот будем брать… — говорит Петр Ильич, и глаза всех вместе с его глазами смотрят на следующий вал.

Все-таки и я отличился, даже самому радостно стало. Собрали лебедку, и Петр Ильич, будто извиняясь, чуть покраснев, сказал:

— Видишь, Паша, какая история: мы еще вчера мучились, никак не поймем схему управления. Новая и очень уж сложная, черт ее дери!

Дербенев снова скептически улыбался, косясь на меня, Шилов молчал. И я решился: взял паспорт крана, чертежи… Сели все опять на шпалу, закурили моих, ленинградских…

У меня очень хорошее пространственное представление, я всегда легко разбирался в чертежах, в кинематике, во взаимодействии отдельных частей. Прикинул один рычаг, другой… Дербенев опять с ехидцей спрашивал: