Идальго пользуется в конюшне хорошей репутацией. Говори он прилично по-английски и обладай более представительной внешностью, он наверняка был бы тренером, потому что знает все необходимое для этой должности. Но поскольку по-английски он почти не говорит и выглядит гномом из сказки о Белоснежке, его используют как простого конюха. Он купает лошадей, чистит их, прогуливает, кормит, занимается мелким лечением и, наконец, в день состязаний отводит лошадей в паддок. Иногда к нему обращаются тренеры за советом, как, например, заставить такую-то лошадь прибавить в скорости или отучить такую-то сбивать в галопе ноги. На ломаном английском Идальго высказывает свое мнение, и обычно совет его оказывается дельным. Иногда он сам садится на лошадь и проводит утреннюю выездку. Но это не так часто. В конюшне укрепилось мнение, что рука у Идальго грубая и что он не делает различия между выездкой и состязанием: он обращается с лошадьми с такой суровой требовательностью, что не оставляет у них сил на самые состязания и выпускает на скачки перетренированными.

В тот день я повстречал Идальго в момент, когда он заканчивал возиться с молодой кобылой, которая должна была бежать в пробном заезде.

— Видал красавицу? Погляди на ее грудь, — показал он мне. — Смотри, как скроена: полненькая, но не толстячка; гляди, сколько места для сердца. А сердце на скачках решает все.

Я подошел, чтобы погладить лошадь по голове.

— Осторожно, лучше не подходи. Это она с виду тихоня, а на деле куда как норовиста… Погляди, как здорово посажены глаза… А форма головы? Прямо восторг. Шикарная лошадь. Уверен, что она сама прекрасно знает себе цену. И очень строптива. Ребятишки, что смотрят за ней, боятся ее как огня. Она сбросила с себя не меньше полдюжины этих пареньков. Сегодня на ней поедет Эрб. Знаешь его?

— По имени.

— Выбрали его только за цепкость, да еще за вес, благодаря которому ему удается иногда добраться до финиша. Ну, как тебе кажется?

— А выиграет?

— Кто? Кобыла? Ты что, рехнулся? Прежде всего, все знают, что она сбросит жокея еще на полпути. А коли не сбросит, то он будет так трусить, что жокеем окажется она, а не он. Нет, для победы тут нужно чудо! Кроме того, патрон вовсе не хочет, чтобы ради победы трехлеток так загоняли. Для сердца это очень вредно. Лучше дать ей еще побегать в разных плохоньких заездах.

Покамест Идальго все это рассказывал, кобыла мотала головой и била копытами о землю, посыпанную опилками. Я терпеливо ждал, пока мой земляк дойдет до своего таинственного совета. Сидя на перевернутом ведре под палящим солнцем, я вдыхал запах ячменя, клевера и резкий запах лошадей, попон, каких-то конских снадобий. Прошла лошадь, которую вел в поводу служитель. Мы проследили за ними взглядом: я с любопытством неофита, Идальго — оценивающе и критически. На служителе была рубашка с короткими рукавами и ковбойские брюки в обтяжку. Он приноравливал свой шаг к поступи лошади; смуглая нервная рука, подобно когтистой лапе, сжимала повод. На коротком расстоянии за ним следовал другой служитель, ведя лошадь, прикрытую синей попоной.

— Как поживаешь, приятель? — приветствовал он на ходу Идальго.

Мне бросилась в глаза его белобрысая шевелюра, странно сочетавшаяся с темным, морщинистым, как печеное яблоко, лицом.

Подошел парень и, ни слова не сказав, взял кобылу и повел ее вслед за прочими лошадьми.

— Good bye, baby[24], — сказал Идальго, похлопав кобылу по заду и внимательно следя за нею взглядом. Кобыла затрусила, покачивая лоснящимися стройными боками и кокетливо помахивая хвостом, забранным пурпурной лентой и походившим на пышный пучок светлокудрой красавицы. — Прощай, золотце мое, — напутствовал ее Идальго, — пусть другие ставят на тебя! Я же тебя знаю, капризница… Пошли, — прибавил он уже другим тоном. — Пошли посмотрим то, что тебя заинтересует.

Я последовал за ним по извилинам конюшен. Солнце припекало. В небе ни облачка. Кони и конюхи принюхивались к легкому весеннему воздуху. Среди служителей преобладали коротышки, почти карлики.

В их манере одеваться и держать себя читалось очевидное самолюбование. Нарядные, с припомаженными густыми волосами, скрестив руки на груди, они разглядывали проходивших лошадей, словно то был парад красоток. Их рубашки с гавайскими, мексиканскими и шотландскими рисунками горели в лучах послеполуденного солнца. Сидя на корточках, какой-то старик в желтой шапочке курил толстенную гаванскую сигару. С ним рядом белесый парнишка, почти альбинос, наигрывал на губной гармошке ковбойскую песню. Лошади внимательно слушали музыку, прядая поочередно то одним, то другим ухом, кося в сторону испуганными и сердитыми, как у безумцев, глазами. Хлипкий старик прямо посреди проезда мыл щеткой коня. По конским бокам на землю стекала вода, пенистая и пахучая. Мы прошли дальше. Дошли до конца конюшен. Проехал роскошный автофургон, все окошки которого были обклеены рекламой гостиниц и купальных заведений. Мы остановились перед неказистой конюшней. Нижняя часть двери в денник была заперта; в верхнюю, распахнутую часть мы увидели в тени силуэт лошади. Она стояла спокойно, может быть, даже спала. А может, о чем-то размышляла. Идальго приоткрыл дверь соседней пристройки, служившей спаленкой. На детской по размеру кровати спал человек в рубашке и брюках, с босыми ногами. На полу, возле кровати, стояли башмаки, заляпанные грязью и сухим навозом. Включенная электроплитка мягко нагревала воздух и, казалось, поджаривала неясные запахи. Идальго подошел к парнишке и прокричал ему.

— Хулиан, Хулиан…

Тот даже не шевельнулся. Идальго нагнулся и снова прокричал его имя несколько раз прямо в ухо. Опять никакой реакции.

— Да что, этот мерзавец подох, что ли?

— А чего ему подыхать? Просто крепкий сон у молодца. Посмотрим…

Идальго еще раз прокричал имя и звонко шлепнул парня по заду. Хулиан слегка приподнял голову и посмотрел на нас осоловелым взглядом.

— Знаешь, пошел ты… — произнес он детским голосом с явно мексиканским акцентом и снова опустил голову на руку.

Идальго перевернул его, потрепал за волосы. Затем схватил под мышки и встряхнул, словно куклу. Хулиан заправил рубашку в штаны и, протерев глаза, наконец очнулся.

— Привет!.. — произнес он заспанным голосом. — В чем дело, шеф?

— Привет! Ну и дрыхнешь же ты, любезный! Ведь этак и лошадь могли увести вместе с тобой в придачу, а ты бы и ухом не повел.

— Ерунда! Тут у нас не воруют.

У него была приятная улыбка и в черных глазах выражение едкой насмешливости. Волосы длинной челкой нависали над смуглым лбом. Как у всех карликов, возраст его был неопределенным; тело тренированное и мускулистое, как у молодого, а выражение глаз — как у человека многоопытного, пожившего.

— Это, — сказал Идальго, показывая на меня, — мой приятель, почти родич. Познакомьтесь.

— Понятно, — буркнул тот, исподтишка разглядывая меня.

— Как чувствует себя земляк?

— Белый?.. Как ангел. За исключением того, что ленится бегать.

— Взглянем на него?

— Одну минутку. Сейчас он спит свою сьесту.

Идальго весело рассмеялся.

— Ах, сукин сын, да он у тебя барином живет. Видал, приятель? Этот упрямый коняга живет здесь, в Калифорнии, будто на курорте. Говорят, что сперва его привезли в Нью-Йорк, но, поскольку он бегал там плохо, решили перевезти сюда в надежде на климат. А здесь он прижился, освоился и, кроме как есть и пить, знать ничего не знает. Первым он не приходит даже случайно. Его штрафовали уже два раза, не так ли, Хулиан?

— Три, — поправил малый. — Сейчас он идет за три тысячи долларов, но завтра пойдет уже за тысячу шестьсот.

А потом?

— А потом пойдет на колбасу. Пойдет на килограммы.

— Что же все-таки с ним такое?

— А то, — сказал Хулиан, — что это не беговая лошадь. Для цирка, может, она и годится, но не для ипподрома.

— Ему бы хлеб развозить!

— Нет, это уж ты хватил! У него есть свои достоинства. Для цирка очень подходит, или, например, чтоб на нем гарцевали изящные дамочки из конно-спортивных клубов…