— По нескольку десятков тысяч долларов, — повторял я, — какая чепуха!

Разве не смешно? Конечно, смешно до нелепости. Мы, два жалких авантюриста, можем выиграть по нескольку десятков тысяч долларов! Нет, это не иначе как чей-то злой розыгрыш, который наделает много шума и в котором мне с моим земляком отведена самая незавидная роль. Роль, всегда выпадающая беднякам вроде нас. А такими бедняками были именно мы, простодушные мечтатели. Я, по крайней мере. Возможно, что к Идальго это и не относилось. Но так или иначе я целиком вверился ему. Гонсалес пробежал, и все случилось в точности, как предсказывал Идальго.

Великое братство игроков на скачках пребывало в волнении. Гонсалес бежал во втором заезде, после полудня. Еще с утра я заметил возле нашей конюшни разного сорта подозрительных личностей, которые что-то вынюхивали. Иные подходили к нам с разговорами, но большинство держалось в стороне. Я видел их озабоченные лица, пристальные взгляды, раздувающиеся ноздри. Они готовы были ухватиться за любой намек на то, что может случиться в предстоящих заездах. Идальго вел себя загадочно. Разговаривал только со мной, и то шепотом. Хулиану, служителю конюшни, он отвечал односложно и подчеркнуто сухо. В паддоке нас ожидал Гамбургер. Собственно, это была моя первая настоящая встреча с ним. Человек среднего роста, круглолицый, улыбчивый, с кроткими голубыми глазами. От всего его облика так и веяло благостной умиротворенностью. Человек без углов, сплошная округлость. Это сказывалось и в цвете его одежды — синяя шляпа, серое пушистое пальто, обтекающее плечи, — и в самой его фигуре на толстых ножках. Особенно запомнились мне руки. Когда я с ним здоровался, он протянул мне руку, теплую и мягкую, как дряблая женская грудь. Я, внимательно посмотрел ему в глаза, но ответа не встретил. Он прошамкал несколько слов, которые я с трудом разобрал, что-то, в чем, слово «boy» прозвучало округло и мягко, как удар подушкой. Я отошел в сторону, оставив его наедине с Идальго.

Мой земляк в жокейском костюме выглядел совсем другим человеком. Цвета мистера Гамбургера мы оставили: черная рубашка и красная шапочка. На этом фоне бледность Идальго в сочетании со шрамом на щеке и темными глубокими глазницами выглядела несколько траурно. Мой земляк был уродлив, я бы сказал — вызывающе уродлив. Походил он не то на натянутую проволоку, не то на голодного кота. Не знаю, как это Гамбургер мог с ним общаться. Казалось, что при свойственной ему роб кой благостности он должен был его смертельно бояться. И тем не менее немец что-то безостановочно ему нашептывал, положив белую пухлую руку на плечо Идальго и время от времени поглаживая его.

Для меня тот день остался навсегда памятным. Никогда еще я не был в центре внимания такого скопления людей. Я чувствовал на себе завистливые взгляды игроков, внимательно изучавших все происходящее. Чувствовал их расчетливые холодные глаза, взоры, которые из-за ограды паддока пытались угадать мои мысли; глаза, подобострастно взирающие на хозяина; глаза презрительно циничные, в которых читалось слово «бесстыдник»; глаза изучающие, которые, казалось, говорили: «И это лицо победителя… или лицо того, кто заранее знает о своем поражении?»; глаза, скользящие от программки к «Рейсинг форм», от «Рейсинг форм» — к Гонсалесу, к его копытам, к тренеру, к хозяину, к «Рейсинг форм» и снова к программке. Мы же, находясь в загоне Гонсалеса, пытались напустить на себя вид самый бесстрастный. А на поверку мы — по крайней мере я — были совершенно беззащитны перед лицом такого пристального наблюдения.

Среди игроков я углядел Куате. Он поздоровался со мной кивком головы. Куате уже знал, что должно произойти, и тем не менее явно нервничал. Впрочем, бог с ним! Он всегда дрожал, не поймешь, от холода, голода или просто от возбуждения. В толпе зевак я заметил Ковбоя и знакомых мексиканцев. Все они смотрели на нас с жадностью, словно вымаливая глазами указаний. Ну хоть малейшего знака! Самого незаметного! Разве чилиец не подмигнул? А рука, поднесенная к уху? Платок? Что это? Удар гонга? Да, удар гонга! Ничего другого он не мог означать. Пожал плечами? Что это: сомнение, надежда, неизвестность? Отрицательное движение головой. Да, конечно. А вдруг он просто отогнал муху? С ума можно сойти. Что это? Выиграет или не выиграет? А вот теперь?.. Идальго заставил меня поклясться, что я слова никому не скажу о наших сегодняшних планах. В согласии с его наставлениями я сохранял на своем лице маску игрока в покер. Секрета я не раскрыл почти никому, ибо Куате и Ковбой, вне всякого сомнения, должны были входить в число этих «почти никому». Среди тренеров я заметил того, который в прошлый раз засекал время бега Гонсалеса. Он с улыбкой внимательно за нами наблюдал.

Наступил торжественный момент. Идальго вскочил в седло обезьяньим прыжком, что вызвало в публике веселое оживление, ибо здесь привыкли к тому, что жокею помогает тренер. Идальго даже бровью не повел. Он изящно вывел Гонсалеса на старт. Конь уже не плясал, как прежде. Он шел, опустив голову, с полузакрытыми глазами, будто принюхиваясь к земле и совершенно освоившись с ролью темной лошадки. Если раньше Гонсалес забавлялся тем, что развлекал зрителей на трибунах неожиданными выходками, то теперь он вел себя степенно, пожалуй, даже чуть-чуть лениво. Но его красивый белый хвост бился, будто флаг на ветру, и нельзя было понять, то ли Гонсалес отмахивается им от мух, то ли творит с его помощью какие-то заклинания. Кто бы догадался, что в данный момент помахивание хвостом означало только одно: великое отрицание! Эх, если б одержимые его сторонники сумели расшифровать это тонкое изящное «нет», которое Гонсалес вычерчивал в воздухе своим хвостом!

Заезд длился ровно одну минуту одиннадцать и две пятых секунды. Гонсалес бежал позади. Его обошли на дальней прямой примерно на десять корпусов. Но он продолжал бежать в том же темпе, прижавшись к ограде. Прошли первый поворот, второй, вышли на финишную прямую. Только тогда Гонсалес начал сокращать разрыв, который отделял его от лидеров. Идальго обходился без хлыста: действовал только руками и поводьями. У зрителей создалось впечатление, будто Гонсалес развил невероятную скорость. В сущности, это было оптическим обманом, так как Гонсалес доставал и обходил только уставших лошадей, явно сходивших с круга. От лидеров его отделяло теперь корпуса четыре. Но и такой, казалось бы, бурный финиш принес Гонсалесу всего четвертое место, что дало нам, правда, четыреста пятьдесят долларов, которых хватило для расплаты с долгами, накопившимися за последние недели. После заезда знатоки и любители азартно обсуждали, происшедшее. Гонсалес вошел в заезд на правах третьего фаворита, — семь против двух — вещь неслыханная для лошади, которая не могла выиграть состязания даже у самых никудышных лошадей ипподрома, а сегодня бежала с соперниками, стоявшими по классу много выше. На «Танфоране» это было отмечено как крупное событие. О нем спорили игроки, размышляли тренеры, жокеи и в особенности судьи. Почему столько ставок на Гонсалеса? Что тут замышлялось? Почему он не пришел первым?

— Какой бред! — воскликнул Идальго в ответ на задаваемые ему вопросы. — Почему поставили на Гонсалеса? А почему он должен был выиграть у лошадей заведомо более быстрых?

— Зачем же тогда Гонсалеса включили в этот заезд?

— А чтобы его не исключили из заезда рекламного. Мы так сроднились с Гонсалесом, что во что бы то ни стало хотим добиться его успеха. Мы буде выпускать его до тех пор, пока он не займет третьего места. Это все, чего мы добиваемся. Не правда ли, приятель?

— Сущая правда, — поспешил поддакнуть я.

Все шло как по маслу, и вдруг по вине одного придурка разразился непредвиденный скандал. Когда Идальго с помощью мистера Гамбургера расседлывал Гонсалеса, мимо проходил тот самый тренер, который накануне так живо интересовался выездкой Гонсалеса. Завидев Идальго, он остановился. С поганой ухмылкой на перекошенном от злобы лице тренер подошел к Идальго и, засунув руку в карман пальто, вытащил оттуда целый ворох билетов.