Я привел их почти бегом. Туман еще не рассеялся. Холодный дождь промочил нас до нитки. Перед нами раскинулся непривычно безмолвный лабиринт серых мокрых причалов с их ажурными перекрытиями из позеленевших от плесени рельсов, с их подъездными путями, вагонами, стрелами подъемных кранов, бесконечными кабелями и тросами. Повсюду среди ящиков и канатов громоздились груды проржавевшего металлолома. Рыбачья пристань выглядела на этом фоне просто игрушечной. С окон и рекламных вывесок ресторанов змейками сбегали грязные струи воды, вливаясь в сточные канавы, по которым неслись битые ракушки, скорлупа от крабов и омаров, цветные этикетки, обрывки бумаги! Улицы были пустынны. Над оснасткой рыболовных судов вздымались тонкие синеватые дымки, подкрашивая молоко утреннего тумана. Автомобили, спешащие наверх от «Золотых Ворот», рвали в клочья белесую муть, в которую был погружен город. Зеленые холмы жадно пили рассветную сырость, чтобы воссиять роскошью своих эвкалиптов и гигантских сосен. Судно, которому суждено было стать причиной кровавой распри, казалось на удивление бесшумным и безлюдным: палубы его сверкали, лестницы и перила были надраены до блеска, иллюминаторы наглухо закрыты. Видневшийся за ним остров Алькатрас представлялся скоплением желтоватых огней среди пустынной морской глади. Оклендский мост схватывал гигантскими железными лапами легковые машины и грузовики и, словно играючи, перебрасывал их на другую сторону залива, откуда они в панике бежали врассыпную, подальше от услуг механического чудища.

На пирсе, возле металлической решетки, мы заметили Марселя и его людей. Человек двести, а то и больше. Они несли транспаранты с призывами к забастовке и с перечислением тех профсоюзов, которые представляют. Они шли тесными рядами. Никто не мог прорваться сквозь этот строй без риска для жизни. Держась на благоразумном расстоянии, за ними наблюдал отряд полицейских. В двух или трех кварталах, неподалеку от перевозочной конторы, темнела нестройная толпа; она перемещалась с места на место, словно подчиняясь невидимому дирижеру и временами разражаясь угрозами. Группа, шедшая с Марселем, была очень пестрой. На большинстве — белые шапочки и кожаные куртки. Вид у всех усталый, но, судя по тому, как твердо они держали в руках транспаранты и палки, было ясно, что в обиду они себя не дадут. Мы уселись на железнодорожные рельсы и стали молча наблюдать. Куате подбирал камешки и швырял ими в лужу. Ковбой громко рыгал: ему требовалось промочить горло. Руки и ноги у него дрожали.

— Эй! — крикнул нам кто-то из забастовщиков. — Взгляните на этих пассажиров «Люрлайна». Почему бы вам не отправиться отдохнуть на Гавайи?

Мы промолчали.

— Если это не пассажиры, — подхватил другой, — то, значит, это капитан Опорто со своими питомцами.

Ковбой, прищурившись, посмотрел на них. Неприятельская толпа тем временем пришла в движение, и из нее понеслись враждебные выкрики. На улицах, перпендикулярных к причалам, дежурили полицейские машины и даже одна пожарная. Полицейские перешучивались, иногда сопровождая шутки взрывами хохота.

— Послушай! — крикнул мне Микеланджело Веласкес, находившийся среди сторонников Марселя и тоже делавший вид, что не узнает нас. — Кто это с тобой: журналисты или карлики из цирка?

— Выкидыши из чрева твоей матери! — отпарировал Куате, что вызвало приступ всеобщего веселья.

Так прошло примерно около получаса, и нам это стало уже надоедать, как вдруг раздался полицейский свисток, и стражи порядка приготовились. Навстречу группе Марселя компактной колонной, занимая всю ширь улицы, двинулась неприятельская толпа, на ходу выкрикивая всякие грязные ругательства.

— Ну-ка, подойдите еще разок!

Те, что были с Марселем, теснее сомкнули ряды.

— Послушай, Марсель! — крикнул я с рельсов. — Марсель!

— Чего тебе, прощелыга? — ответил он. — Кто тебя прислал? Ты ошибся адресом: тут тебе не скаковая дорожка…

— Хочешь, мы поможем тебе? Я и мои друзья…

— Нам нужны мужчины, а не лошади…

— Лошади? — обозлился Куате. — Лошади… Бабка твоя была лошадью, болван!

Враг приближался. Полиция выжидала. Мне стало немного не по себе. В первом ряду шествовали громилы двухметрового роста. И слепой разглядел бы под их куртками спрятанные велосипедные цепи и короткие дубинки.

— Эй, Марсель! — крикнул я снова. — Мы обойдем их с тыла!

— Обходи с чего хочешь и заткнись. Не морочь голову!

Марсель не смотрел в нашу сторону; он и его друзья, схватившись за руки, образовали прочную цепь. Ковбой поднялся, затрещав всеми своими костями, и тремя гигантскими шагами пересек улицу; мы за ним. Ни слова не говоря, наша группка включилась в цепь забастовщиков. Когда неприятельская колонна подошла на расстояние нескольких шагов, вмешался начальник полиции.

— Ни с места! — крикнул он. — Пока я тут — никаких потасовок, понятно?

— Мы хотим приступить к работе, — выкрикнул кто-то из вражеской колонны. — Время разгружать пароход, и мы хотим пройти. Разве в этой стране гражданин не волен трудиться? Кто может запретить нам вернуться на свои рабочие места?

— Но ведь они тоже имеют право вас не пускать, — прорычал начальник полиции. — Взываю к вашему благоразумию! Смотрите, как бы не было хуже! Вернитесь-ка лучше подобру-поздорову домой! Что вы выигрываете от этих потасовок? Обратитесь в суд, он разрешит ваш спор.

Один из штрейкбрехеров сделал дерзкую попытку затесаться в наши ряды.

— Провокатор! Провокатор!

Пинками его вышвырнули вон. Он упал на колени и получил палкой по голове. Трое его товарищей бросились было ему на помощь. С нашей стороны дать им отпор вышли тоже трое. Завязалась драка. Полиция продолжала безмолвно наблюдать. Из рабочих больше пока никто не вмешивался. Все старались избежать общей свалки, которая легко могла перерасти во что-то страшное и неуправляемое. Покамест только эта шестерка тузила друг друга, остальные ограничивались руганью и швырянием камней. Кое-кто подбадривал дерущихся шуточками. В тот момент, когда неприятельская толпа надвинулась на нас и вот-вот должно было начаться побоище, начальник полиции дал свисток, и его люди бросились между нами, размахивая дубинками. Но как и предсказывал Безголосый, полиция явно предпочитала избивать нас, а не наших врагов. Если на противников они обрушивали один удар, то нам доставалось минимум четыре. Вскоре мы вынуждены были отбрыкиваться от полиции ногами, а наши противники все наседали на нас и, когда мы падали, лупили палками по голове. Ковбой сражался как лев, что, впрочем, продолжалось не более трех или четырех минут. Я видел, как он расправился с одним полицейским: он так саданул его кулаком по физиономии, что кулак чудом не выскочил у того из затылка. Но едва он сумел совершить этот подвиг, как на него набросилось разом полдюжины или даже больше других полицейских, и, несмотря на нашу помощь — особенно жокеев, которые, пользуясь своим маленьким ростом, лихо колошматили полицейских по животу, — Ковбой не мог долго выдержать превосходящих сил противника, он был сбит с ног и потерял сознание, измолоченный дубинками. Его оттащили в сторону и сунули в «скорую помощь». Только благодаря ей он и спасся. Марсель, несмотря на свой возраст, дрался отлично и с поразительной ловкостью увертывался от ударов и цепких лап полицейских, которые хотели затащить его в свой фургон. Но вскоре я потерял его из виду и увидел вновь в обстоятельствах, о которых всегда буду вспоминать с величайшим ужасом.

В одну из кратковременных передышек мы отступили к выходу на причал, чтобы собраться с силами и перестроить свои ряды. Мы здорово устали, да и помяли нас изрядно. Но пока победа оставалась скорее за нами. Сквозь наш кордон пробраться никто не сумел. Мы лишились нескольких человек: кого уволокли в тюрьму, кого в больницу. Но присутствия духа не теряли, да и руководители оставались с нами. А впрочем… Ведь, кажется, именно тогда я заметил отсутствие Марселя. Мы бросились его отыскивать. Под навесом, там, где стояли пожарные бочки, Марсель вел неравную драку с несколькими громилами. Было очевидно, что полиция все видела, но, в согласии со своими планами, не спешила на помощь. Вот уж проще простого отделаться от неугодного ей смутьяна! Трагизм положения Марселя заключался в том, — и это заставило нас окаменеть от ужаса, — что дрался он буквально чудом, прислонившись спиной к стене; ступня правой ноги была чудовищно вывернута, кость в щиколотке прорвала кожу и торчала наружу. Марсель, казалось, даже не замечал страшного своего ранения и опирался на сломанную ногу с ужасающим безразличием. Кровь залила штанину и ботинок и черной лужей растекалась по припорошенному известью настилу. Когда мы подбежали к Марселю, он не узнал нас и продолжал размахивать руками даже тогда, когда мы его тащили к машине «Скорой помощи»; нос его был расплющен ударом кулака, глаз подбит, и разодраны уши, рубашка залита кровью и забрызгана грязью.