Я не хотела сражаться без него.

— Вон. Мне жаль.

Он прекратил поглаживать меня. Это был конец. Он собирался уходить.

— Все-таки жаль, что ты мне не сказала, хоть я и видел, что ты пыталась. Я помню, ты дважды собиралась мне что-то сказать, и думаю, именно это ты и хотела сделать сегодня.

Я молча кивнула.

— Вчера ты проходила терапию?

— Да.

Он обнял меня крепче и спросил:

— Это был первый раз?

Я не хотела думать об этом, но он нуждался в ответах, поэтому я решила дать ему все, чего он хотел:

— Ага.

— Тяжело, да? Я хотел бы быть рядом с тобой.

Я кивнула, потому что мне тоже хотелось, чтобы он был со мной, но с другой стороны, я была рада, что он не видел меня в таком состоянии.

— Почему ты была в «СМЦ»^[21]? Самое лучшее онкологическое отделение находится в Канзасе.

— Я действительно ездила в Канзас. Просто потом мне стало хуже, поэтому папа с Эйприл вынуждены были отвезти меня в Северо-западный Медицинский Центр. Там меня прокапали лекарством, чтобы тошнота прекратилась.

Вон отстранился от меня. Я знала, что так и случится и что я этого заслуживала.

Он явно думал по-другому и поднял меня с пола. Я обняла его за шею и у меня от радости чуть не навернулись слезы от того, что он предпочел тогда остаться со мной.

Мы сидели на кровати и разговаривали с закрытыми глазами, — он задавал мне прямые вопросы, на которые я давала предельно честные ответы. Да, я умирала; да, я боролась; да, у меня ничтожные шансы. И когда уже мое горло заболело от крика, плача и разговоров, он задал мне самый важный вопрос.

— Блу. Я прошел через многое со своей мамой, и честное слово, не понимаю, как, но я это пережил. Я просто очень боюсь, что мое сердце может этого не вынести; и что я подведу тебя. Я боюсь, что ты сдашься в этой схватке, и мне придется уйти, простившись с последним человеком, которого я буду любить всю свою жизнь.

Он глубоко вздохнул, и я почти заплакала, вглядываясь в глубину его глаз.

— Ты будешь бороться? Мне нужно знать, что ты будешь бороться, Блу. Что ты будешь так чертовски упорно бороться, что мы никогда не скажем друг другу «прощай».

— Малыш, я всем своим сердцем обещаю, даже нашими двумя, что буду сражаться изо всех сил, пока они у меня будут. Пусть даже небеса падут на землю, но мы не разлучимся с тобой, пока ты сам того не захочешь. Я люблю тебя, Вон, и буду любить тебя сильнее, чем ты даже можешь себе представить.

Он взял мое лицо в ладони и заглянул в мои глаза, в самую душу, от этого я смогла прочувствовать его каждое последовавшее слово:

— Я никогда тебя не покину. Я буду сражаться за тебя, даже когда ты больше не сможешь, потому что я никогда не брошу тебя. Бог и небеса не смогут заполучить тебя, потому что ты — моя, я впервые влюбился.

— Твоя взяла, — прошептала я, прежде чем его губы встретились с моими.

Ужин получился поздним, и, хотя мальчики не хотели ничего, кроме стейков и пиццы на гриле, нам нужен был еще салат для сбалансированности. Несмотря на их возражения, я приготовила коул-слоу и овощной салат. Учитывая, как много они жаловались, я была рада видеть, что все-таки они ели с аппетитом. Я все еще боялась, что меня может вырвать, но лекарство работало. Не думаю, что я когда-нибудь смогла бы забыть то чувство, которое я испытала, когда меня рвало едва ли не собственным желудком. От такого страха мой аппетит улетучился, но я продолжала есть, потому что воспоминания о том, что у меня пусто в животе, были для меня хуже. Да и мне не хотелось, чтобы парни переживали.

Тот ужин стал самым лучшим из тех, какие у меня случались после переезда в новый дом. И дело было не в еде, а в веселье и жизни, которые мы испытали. Сидя за старым деревянным столом в окружении аромата поджаренного мяса, мы весь вечер смеялись и рассказывали друг другу истории, пока я не зевнула. Как только этот звук вырвался из меня, взгляды обоих были сфокусированы на мне, и я почувствовала их скрытое беспокойство.

Это было как дождь средь ясного дня, а хотя, нет. Я любила дождь, особенно в солнечный день. В тот раз это напомнило пасмурность, которая не отступала, — Бенни отказывался смотреть на меня, а Вон не мог отвести глаз, как будто я могла исчезнуть, если он отвернется.

— Я в порядке. Я просто устала, — взглянув на часы, я нахмурилась, потому что было только начало десятого. Ладно.

— Хорошо, признаю, что чувствую себя не самым лучшим образом, но, пожалуйста, прекратите. Мне нужно, чтобы вы оба относились ко мне как обычно. Бенни, ты мой младший брат, и ничто на букву «Р»^[22] не меняет этого. Я буду раздражать тебя, проявлять чрезмерную заботу и любить, пока это не будет смотреться несуразно, и даже тогда я все еще буду тебя любить. Это работа сестры. Это моя работа и это никогда в жизни не изменится.

У меня наворачивались слезы, но мне было плевать, — я встала и крепко обняла Бенни, и когда он тоже обнял меня в ответ, у меня полились слезы, будто прорвало плотину.

— А что касается тебя, — обратилась я к Вону через плечо Бенни, когда он ослабил объятие, — ты должен мне пообещать, что больше не будешь смотреть на меня таким взглядом, будто я вот-вот сломаюсь.

— Пас.

Что?

— Здесь не получится использовать пас, Вон. В данном вопросе пас не работает.

Бенни встал из-за стола, взял свою тарелку и пошел в кухню, оставляя нас с Воном, чтобы мы поговорили. Хоть ему и было всего десять, но он вел себя старше своих лет.

— Блу, на нашем пути будет еще куча раз, когда я воспользуюсь правом на пас, и тебе это будет не нравиться. Я сделаю все ради тебя, и как бы нам обоим не было больно это говорить, есть вещи, над которыми я не властен. Мне нужен этот пас, потому что я люблю тебя, и мне больно видеть, как ты страдаешь, — он взял мои руки в свои. — Мне нужен этот пас, потому что не важно, как долго я буду стараться оставаться упорным и сильным ради тебя, у меня не всегда будет получаться скрыть свою боль.

— Черт, — я бросилась к нему в объятия, от чего мы оба чуть не упали со стульев. Я любила Вона и правда-правда переживала от мысли, насколько сильно его не заслуживала, и все же он был рядом и любил меня все так же. — Я так сильно тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты проходил через это.

— Я не хочу этого и для тебя. Однако, похоже, что Бог нас испытывает.

Я отстранилась от него, держа свои ладони на его груди, и заглянула в его глаза, которые буквально сверкали от волшебных искорок вокруг зрачка.

— Ты в него веришь?

Он на секунду нахмурился:

— В кого? В Бога?

— Ага. Ты веришь в Бога?

Он сделал глубокий вдох и посмотрел так, будто он только что впервые об этом задумался. Хотя, как я знала по опыту, такой вопрос задают себе, когда сталкиваются с бедой. А Вон столкнулся с самой большой бедой; должно быть, он много раз задумывался о существовании Бога, а может и молился ему, просто на всякий случай.

— Не знаю, Блу. Когда-то, думаю, да, верил. Мама брала меня в церковь, так что каждое воскресенье я выглядел, как хороший католический мальчик. Я посещал воскресные религиозные занятия вместе со всеми детьми, и считал существование Бога и его заботу о тех, кто делает добро и верит, как само собой разумеющееся. А потом мама заболела раком и я его возненавидел. Я так сильно его ненавидел, что даже признался ему в этом. Я отправился в его обитель, где мы восхваляли его и молились, и сказал ему, что ненавижу его.

У меня защемило в сердце, когда я представила его, плачущим от боли и взывающим к Богу о помощи. Его ненависть была именно такой, в форме крика. В тот день Бог его не услышал. Он не услышал и меня, когда я делала то же самое после того, как мама не вышла из комы.

Вон продолжил, а я старалась оставаться сильной ради него: