Сканирование мозга мамы указывало на небольшую активность, но я понимала, почему отец отказывался сдаваться. Мне стало чертовски стыдно за себя, — за то, что я так легко от нее отказалась.

Я была самой ужасной дочерью, какая только могла достаться родителям.

Я была без сознания последние сутки. У меня сработала реакция на обезболивающее: уровень лейкоцитов был настолько низким, что меня нельзя было ни везти домой, ни продолжать лечение, пока они не повысятся. Если мне не сделают переливание крови, мне не смогут провести курс терапии от рака. А если я не пройду курс лечения, то, в конце концов, умру. В любом случае, мне было необходимо переливание, после чего, спустя какое-то время, мне должно было стать легче. На все это требовалось много времени, которого, ввиду того, что я стала бы угасать и слабеть, у меня могло не остаться на само лечение.

Знаю, я собиралась бороться до конца, но все это казалось бесполезным, и я пообещала самой себе, что не позволю Вону смотреть, как еще один любимый им человек превратится в неузнаваемое нечто. Я просто не хотела с ним так поступать, хотя это убивало мое сердце и ранило его самого. Но он справится, он переживет это и встретит новую любовь. И это обещание было более важным, чем то, в чем я клялась ему раньше.

Я услышала голос Вона. Его крики раздавались по всему коридору, он кричал на медсестер, которые просто следовали моим инструкциям. Я слышала боль в его голосе, который прорывался сквозь стены и разрывал мое сердце на куски. Мне пришлось напомнить себе, что все это делалось ради него самого.

— Ты уверена, что хочешь этого? — переспросил меня отец.

Я отрицательно покачала головой, но ответила все равно «да». Вздохнув, он встал и направился в коридор.

— Я хочу ее увидеть, — умоляя, кричал отцу Вон.

— Тебе придется уйти, сынок. Ей нужен покой сейчас, и она хотела бы, чтобы ты продолжал жить дальше.

— Какого черта? — непонимающе выкрикивал Вон.

— Сэр, осторожнее с выражениями, — заметил кто-то, чей голос был мне не знаком.

— Блу... Блу, милая, знаю, что ты меня слышишь. Пожалуйста.

Под конец фразы его голос дрогнул, как и мое сердце. И когда я поняла, что больше не выдержу, ему удалось прорваться через оцепление. Он увидел, какой бледной я была: у меня не получилось спрятать темно-красные круги под глазами, которые появились у меня утром, и явные следы того, что моя борьба уже началась.

В нем что-то сломалось. Он подошел ко мне ближе, но я не могла смотреть, как разбивается его сердце, я никак не могла его спасти от этого.

— Уходи, Вон. Уходи сейчас же, — прохрипела я.

— Блу?

— Уходи! — Выкрикнула я. — Уходи. Тебе придется уйти. Все изменилось и уже не будет так, как мы мечтали. Тебе нужно вернуться на встречу и сделать так, чтобы твоя жизнь и твои мечты стали реальностью.

Он упал на колени рядом с моей кроватью.

— Ты — моя мечта. Ты — мое будущее. Все остальное не важно.

— Нас больше нет. Все изменилось. Пожалуйста, просто уйди.

У меня ручьем текли слезы, и я чувствовала, как он прижимал к себе мои руки.

— Так, сынок, она попросила тебя уйти. Может, будет лучше, если ты...

— Нет! — крикнул он отцу. — Блу, я понимаю, к чему ты клонишь. Я знаю, что ты сама не хочешь того, о чем просишь.

Послышалась какая-то возня, и я повернулась, чтобы посмотреть, что происходит. Чтобы понять, почему Вон издает странные звуки и ругается. Под руки его силой волочили из палаты два санитара, а может, охранника. Я хотела закричать и остановить их, но это вызвало бы у Вона еще больше вопросов, а мне хотелось, чтобы он оправился и жил дальше. Пусть даже возненавидит меня, если это поможет ему перевернуть страницу.

До конца своей жизни я буду помнить его испещренное муками лицо, от которого у меня жгло в сердце и в разуме.

Я плакал и кричал всю дорогу до выхода из больницы, пока меня силой выводили охранники, чтобы усадить в мою машину. Я возненавидел свою жизнь. Я ненавидел Бога, если он есть, за то, что он так сильно возненавидел меня. Зачем он показал мне настоящую любовь, а потом так быстро ее отнял? Всего за сутки она превратилась в нечто, что лишь отдаленно похоже на девушку, которую я полюбил. Франкенштейн одерживал победу, и я ненавидел его, болезнь, всё.

Она хотела, чтобы я возненавидел и ее, чтобы жил дальше, черт возьми. Это бы сработало, но я никогда не смогу так. Я никогда не смогу проститься с ней. Никогда не попрощаюсь.

Я не знал, что можно было сделать. Если я останусь сидеть в темноте в машине, ей не станет от этого легче; это никак не убедит ее передумать и не ставить точку ни на нас, ни на своей борьбе за жизнь.

Мне нужна была помощь.

Запустив двигатель, я выехал с парковки и поехал к дому. Мне нужно попросить о помощи отца и Лорел. Я не знал, чем они могли помочь, но больше мне некуда было пойти. Мне нужно было попасть в больницу любыми способами.

Когда я несся на большой скорости, мне в голову пришла неожиданная мысль. Если я направлю машину на обочину и врежусь в деревья, то меня заберут в больницу, а там я уже смогу найти ее. Честно говоря, эта мысль не первый раз посещала меня. Я уже думал об этом раньше, когда хоронил свою маму.

Но обратной стороной такого плана было то, что я мог убить себя и добить ее душу, а я не мог так поступить с ней. Возможно, когда-то смерть была для меня желанной, но не в тот день. Не в тот момент.

Мы оба так долго ждали нашей встречи, а теперь были не вместе, и все, что у меня осталось о ней — это несколько наших видео, воспоминания и цитата, которую я украл из ее комнаты.

Достав бумажник из заднего кармана, я бросил его на сиденье рядом с собой и попытался достать из него бумажку с ее надписью. Я слегка помял и загнул уголки, но продолжил рыться, пока не смог достать ее и прочесть.

Да уж, удача улыбается, но такие люди тоже не живут вечно. Я бросил бумажку на сиденье, но она отлетела на пол. Черт.

Я слегка притормозил и нагнулся, стараясь держать взгляд на дороге и слегка подравнивая руль. Мне удалось дотянуться до листка, но не никак не получалось его схватить. Я потянулся еще и смог зажать листок бумаги между средним и указательным пальцами, а когда поднял глаза на дорогу, то увидел, что впереди был поворот, но машина уже не успевала в него вписаться.

Я не могла перестать плакать. Я застряла с дурацким аппаратом, который, одному Богу было известно, что перекачивал через мое тело; возможно, моя борьба уже свелась лишь к борьбе со временем. Переливание не исцелило бы мое сердце, а именно оно убивало меня быстрее всего.

Отец старался поддерживать со мной разговор и убедить встретиться с Воном. Он не хотел, чтобы я сдалась, хотя я пока и не сдавалась, — я продолжала изо всех сил бороться. Я просто понимала, насколько нереальной стала победа.