— Ну, как впечатление?

— Да ты всех манекенщиц за пояс заткнула.

— У меня, как назло, текст из головы вылетел. Наугад шпарила. Было заметно?

— Нисколько!

— Врешь, чертяка! — Зелма подергала меня за нос.

Вернулся Рандольф. Он плевался и нанизывал одно испанское ругательство на другое.

— Не плюй на пол, — сказала Зелма, — ты в общественном месте.

— Не на пол, сам на себя плюю.

— И себя прибереги на крайний случай, — продолжала выговаривать ему Зелма.

— Состояньице, скажу вам, хоть вешайся. Ей-богу!

— Прекрати! Сейчас разработаем план действий. Ну-ка, дыхни! Нет, милый, к автоинспекции тебя на пушечный выстрел подпускать нельзя. Придется поступить иначе. Отправимся к тебе домой и постараемся убедить твоего папеньку, что ты у нас хороший. Мы ехали все вместе, как вдруг на дорогу выскочила кошка. С кем не бывает? Водки ты выпил потом, от простуды. Одежда мокрая, сам мокрый, к тому же нервный шок. Дальше пусть обо всем твой сеньор позаботится. Заявит о происшествии, получит на руки справку. Солидная внешность внушает доверие. Особенно седины. Надо полагать, он и без того будет взволнован, так что разыгрывать придется в минимальной степени. Согласен?

Рандольф смотрел на Зелму неверящим взглядом и в то же время как бы в экстазе. Как будто она была привидением, которое ему, почти утопленнику, в кромешной тьме бурного моря бросает спасательный пояс.

— Ты это серьезно?

— Моральную часть мы берем на себя. Это сущие пустяки, — продолжала Зелма. — Неужели ты думаешь, что папенька захочет представить тебя невесть каким чудовищем? Мы для родителей до гробовой доски остаемся горячо любимыми, невинными ангелочками.

Рандольф, обхватив голову, дико захохотал. Он подпрыгивал, кривлялся, раз-другой даже свистнул. Его выходки, разумеется, не прошли незамеченными. Вместе с нами в гардеробной находилось еще человек десять. В их числе преподаватель психологии доцент Витол, красавец и кумир студенток.

Неожиданно Рандольф упал перед Зелмой на колени. Я оцепенел: что будет?! Прижав к груди руки, Рандольф принял патетическую позу. Словом, нечто среднее между цирковым номером и сценой из трагедии Шиллера.

— Зелма, если я когда-нибудь с тобой был груб, прости великодушно. Ты лучший парень на всем континенте. Озолотить тебя мало. Памятник из нежнейшего мрамора тебе поставить…

— Спасибо, спасибо, — в тон ему отвечала Зелма, — к чему лишние расходы. Помести благодарность в приложении к «Вечерке», дешевле обойдется.

Меня поразило, что она не спешила прекратить эту банальщину. Пожалуй, даже потворствовала выходкам Рандольфа.

— Хочешь, в ногах у тебя буду валяться?

— Дело нехитрое. Лучше сальто сделай.

— Проще пареной репы.

Я не поверил, что он всерьез. Но Рандольф разбежался, оттолкнулся и — взлетел. Сальто, разумеется, не получилось, но колесом он прошелся. Все равно картина жутковатая. Я еще подумал: как бы шею себе не сломал.

— Можешь быть спокоен, мы с Калвисом разложим все по полочкам.

— Вам и раскладывать не придется, — Рандольф уже успел прийти в себя. — Достаточно будет вашего присутствия. В глазах родителя вы вне подозрений.

На остановке, дожидаясь трамвая, Зелма бросила на меня один из своих хирургических взглядов:

— Что с тобой?

— Со мной?

— Я же вижу.

— С чего ты решила…

— Калвис, лапонька, ты прозрачен, как градусник… Что тебе не нравится? Визит наш будет молниеносным. Поддержим репутацию Рандольфа, и дело с концом. Вернемся в замок, сможем наверстать упущенное.

— Эксцессы исключаются, — горячо заверил Рандольф. — За это ручаюсь. Характер у родителя скверный, но он не буян. Скорее ипохондрик с чувствительной нервной системой.

— Перестань молоть чепуху! — Зелма локотком ткнула Рандольфа в бок. — Чувствительная нервная система не только у твоего папеньки, но и кое у кого еще.

Хоть Зелма это сказала, как бы щадя меня, но от слов ее остался неприятный осадок. Ее манера выражаться иногда раздражала меня.

— К твоему сведению, Зелма, — сказал я, из последних сил бодрясь, — чувствительная нервная система сама по себе вещь неплохая.

— Ну да ладно, не будем спорить из-за пустяков.

— Зелма, душа благородная, — не унимался Рандольф, — буду помнить тебя до полного склероза. Хочешь, я твое имя распылю аэрозольной краской на самом длинном заборе!

Я тоже смеялся, притворялся веселым. Особых усилий не требовалось. Только смех получался нарочитым и громким. И еще: я все чего-то ждал. Знака или слова. Может, какого-то призвука в своем голосе или в их голосах. Я так и не понял, чего жду и зачем: лишь бы чего-то дождаться или страшась, что мои ожидания подтвердятся?

Безусловно, мне хотелось Рандольфу помочь, тут никаких сомнений. Так в чем же дело? Разговор предстоит не из легких. Встреча, объяснения, эмоции. И час уже поздний. «Мы были вместе с Рандольфом, уж так получилось». Конечно же гадко. Конечно же противно. Пытливые взгляды, путаные диалоги. Томительные паузы, лицо заливает краска… А что делать! Никуда от этого не денешься. Возврата нет. И быть не может. Рядом Рандольф и Зелма.

Что-то вроде этого брезжило в уме. Боялся, что Зелма сочтет меня трусом. Ведь это ее идея.

Дом Рандольфа стоял в глубине двора. Из парадного во двор вел узкий, кривой, кончавшийся ступеньками коридор. Лампочки перегорели, мы пробирались на ощупь. Рандольф шел впереди. Держа руку Зелмы, я чувствовал, как она дрожит.

— Тебе холодно?

— С чего ты взял? Осторожно, тут ступеньки.

— Сейчас на свет выйдем, — успокоил Рандольф.

— Потрясающе, — сказала Зелма, — как в картинах Феллини.

И вдруг мне подумалось: если б можно было остаться здесь, в темноте, в этом гадком коридоре. Лишь бы дальше не идти! Наутро, когда я снова и снова прокручивал в уме происшедшее, меня поразила не эта мысль сама по себе, а то, что одновременно с нею я впервые, вполне определенно и осознанно ощутил желание отпустить руку Зелмы: мне захотелось, чтобы ее не было со мной.

Но мы пошли дальше, и стало светлее. Мне почему-то казалось, мы стоим на месте, а на нас — одна за другой — сваливаются лестничные клетки с большими овальными дверьми в стиле модерн.

— А теперь, дорогие коллеги, — тут Рандольф осенил себя православным крестом, — с нами крестная сила!

Рандольф позвонил. Дрожь от Зелминой руки передалась и мне. Стиснул зубы. Ждали бесконечно долго.

— М-да, — наконец произнес Рандольф. И сам открыл дверь.

После сумрака лестницы прихожая показалась яркой витриной. Блистали зеркала, переливался хрусталь люстр.

— Аллоооооо! — крикнул Рандольф, — Есть кто-нибудь дома?

Никто не отозвался. Рандольф швырнул в угол куртку и громко свистнул.

— Опоздали, — сказал он. — Родитель, наверно, уже рванул на место происшествия. Должно быть, из милиции позвонили. По номеру найти владельца ничего не стоит.

Наступила неловкая тишина, и в этой тишине где-то в глубине квартиры медленно, с тягучим скрипом стала открываться дверь. В прихожую выскочила и жалобно замяукала кошка кромешной черноты с зелеными глазами. Когда тайна раскрытой двери, казалось, объяснилась, из соседней комнаты донеслось шарканье ног.

— Там кто-то есть? — перестав гладить кошку, Зелма настороженно подняла голову.

— Считай, что никого, — отмахнулся Рандольф.

Из темноты как-то незаметно выступило престранное существо: сказочная бабуля в белом платочке и белом переднике. Она казалась совершенно бесплотной, и можно было подумать, она не шла, а, подобно влекомой ветром былинке, летела, лишь иногда касаясь пола.

И без того нереальная обстановка стала совсем фантастической. Который год я знал Рандольфа, сколько раз бывал у него, и вдруг такой сюрприз.

— Ужинать будете?

— Спасибо, нет… А где родитель?

Старуха оглядела нас пытливым и довольно грустным взглядом. И ничего не ответила.

— Родитель где, спрашиваю.

— Нет дома. Никогда никого дома не дождешься.