— Некоторые называют меня хвастуном. Точно знаю, что одна лаборантка считает меня инфантильным, а преподаватель Силис и того хуже — пройдохой.

— Неправда!

— Матери имеют обыкновение захваливать своих детей.

Мы волновались и потому говорили, что в голову взбредет.

— Подойди к дверному косяку, сделаем отметку… Вырос ты вроде достаточно…

— Я еще хочу расти. У рослых кругозор больше.

Мать подтянула меня за воротник рубашки и чмокнула в подбородок. А я свою руку положил ей на плечо. Потом, оба изрядно смущенные, мы сели за стол.

Волосы у матери пепельно-серые. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь восторгался таким цветом волос. Но ей идут пепельно-серые волосы. Ее обычная прическа — валик вокруг головы. Волосы матери — наглядный символ ее любви к порядку. Не помню, чтобы я когда-нибудь видел ее растрепанной или непричесанной. Когда мать выходит из своей комнаты, каждый волосок на своем месте.

— Может, разбудить Зариня?

— Как странно ты его называешь: Заринем, — посерьезнела мать.

— А что? Или ты хочешь, чтобы я называл его Янисом?

— Да хотя бы так…

— Заринь звучит ничуть не хуже. Все мы Зарини.

Мать отвела глаза, поправила гирлянду на спинке стула.

— Я все же думаю, тебе следует называть его отцом.

— По-моему, это звучало бы куда более странно.

Бросив на меня быстрый взгляд, мать отвернулась.

— Ну, неважно, — сказала она, — Не имеет значения. Надеюсь, он у нас долго не задержится. Конечно, огромная глупость… Но, видишь ли, как бы это сказать…

У меня в тот момент не было ни малейшего желания продолжать разговор. Почему-то казалось, что мать скажет нечто такое, о чем позднее пожалеет, а слов уже не вернешь. Я даже сжался от досады, а может, и от страха, как будто мать собиралась передо мною обнажиться. Нет, подумал я, не следует этого допускать. Она моя мать, и у нас с ней особые отношения. Вполне возможно, второпях я не успел как следует все продумать. Но досаду и страх ощутил, это я помню.

— Нет! Нет! Я разбужу его. Хорошо? — От волнения я даже слегка заикался.

Некоторые цветки в венке не понравились матери, и она стала вырывать их, раскладывать на столе. Вид у нее был несчастный.

— Ну, пожалуйста. Пусть он тоже… Почему бы нет?

— Сомневаюсь, захочет ли он.

— Непременно захочет.

— Он даже не помнит, когда твой день рождения.

— Каждый может забыть.

— Он и не знал никогда.

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Я ему вчера сказала: потрудись хотя бы вспомнить день рождения Калвиса. А он ответил: это где-то осенью…

И утирая ладонью слезы, она вышла из кухни. Точнее сказать: выбежала.

Это происшествие, однако, не слишком испортило мое настроение. Хотя у меня явная аллергия по отношению к материнским слезам — не выношу их, независимо от причины. На этот раз она быстро взяла себя в руки и, вернувшись, повела себя так, будто бы ничего не случилось. В последнее время такие перепады настроения у нее участились. О Янисе Зарине, разумеется, больше не вспоминали.

По дороге на станцию меня нагнали Матис и Кристап. Видимо, проспали, пришлось догонять на велосипедах. Они мне подарили линейку.

— Спасибо, — сказал я. — Отличная линейка. Мне она очень кстати.

— Уж какая есть, — сказал Матис. — Семнадцать копеек стоит.

— Цена не имеет значения.

— Ха! Ха! — не согласился Кристап. — Одной копейки все равно не хватило.

— Как же вы купили?

— Кассирша в долг дала, — пояснил Матис, — в том же магазине.

— Может, следовало выбрать что-нибудь подешевле.

— Да что там выбирать, — сказал Кристап, — шестнадцать копеек нам тоже пришлось занять.

В приподнятом настроении ехал я в лабораторию. Не терпелось поскорей добраться. Безусловно, день был особенный, и настроение ему под стать. Справедливости ради стоит отметить, что в лабораторию езжу с большей охотой, чем в университет. Может, оттого, что некоторые дисциплины в университете для меня не столь привлекательны. В лаборатории не приходится распылять интересы.

Можно было бы задать и такой вопрос: где в то утро был мой Клосс? Волей-неволей придется признать, что и он пребывал в эйфории. Люди, опьяненные восторгом, не слишком дальновидны.

Не сомневаюсь, лаборатория профессора Крониса имеет шансы в недалеком будущем стать обособленным институтом. В данный момент, к сожалению, разгуляться особенно негде. Живем в тесноте. Семь комнат под чужой крышей — вот и все, чем мы пока располагаем. На положении приживальщиков, или, как язвит Линард, на правах бедных родственников. А наука в наше время расцветает на технической оснастке, аппаратуре, машинерии. Времена, когда Пьер и Мария Кюри делали науку в сарае с помощью лопаты, сита и старого котла, канули в прошлое. Канули навсегда.

Семь вышеупомянутых комнат связаны коридором. В нашей комнате — восемнадцать квадратных метров. Большую часть этой площади занимают агрегаты, шкафы, электронные измерители и прочие штуковины. Довольно просторное окно выводит на связь с природой. В обрамлении оконной рамы шелестят макушками березки, — это меня больше всего умилило при первой встрече. Все остальное казалось уже виденным.

Не успел я выйти из проходной, как столкнулся с Михельсоном-Микельсоном.

— Сегодня у вас такое благозвучие в портфеле, — Михельсон-Микельсон прищурил один глаз, — не потолковать ли нам о стойке фиксатора?

Феноменальная способность нюхом улавливать алкоголь! В портфеле у меня действительно лежала пара бутылок шампанского, хотя снаружи ничего не видно — разве что портфель более пухлый, чем обычно. Михельсон-Микельсон тот еще тип. Числился механиком, однако свои обязанности исполнял настолько халатно, что к нему никто не относился всерьез. Ребята сами налаживали и ремонтировали аппаратуру, понемногу овладевая слесарным и токарным делом. У меня так и чесался язык сказать ему, что стойка фиксатора нам требовалась месяц назад, однако грубость мне плохо дается, а потом, он все-таки старше.

— Вы правы, — ответил я с лукавой усмешкой, — в портфеле благозвучие.

— Значит, угадал…

— Только это настойка.

— Что за настойка?

— Косточки на спирту. Одна собачья, вторая от утопленника. (Что, между прочим, было не так уж далеко от истины.)

Он покривился и стушевался.

Легко и ритмично, совсем как олимпийский факелоносец, взбегал я вверх по ступенькам. И ни малейшего предчувствия несчастья, которое свалилось на меня в образе Лауры Н. В конце коридора она в буквальном смысле слова вцепилась в меня обеими руками. Знакомы с ней мы были отдаленно, в столовой раз-другой сидели за одним столом, готовили страницу юмора для молодежного вечера.

— Вот ты где попался мне, — хотя от голоса ее веяло холодом, я по наивности все сказанное относил к своему дню рождения. Ужасная вещь инерция. У меня и в мыслях не было, что в данный момент со мной можно говорить о чем-либо ином. — Еще вчера собиралась сказать тебе пару ласковых слов.

— Вчера меня не было.

— Вчера бы у меня лучше получилось. Сегодня страсти слегка улеглись.

Я улыбался. Признаться, уже в некотором смущении. Глаза ее пылали такой злобой, что стало не по себе.

— Какая ты сегодня эмоциональная.

— Что верно, то верно. А вам смешно, не правда ли? — Она вдруг перешла на «вы».

Звучало это столь враждебно, что я решился хранить дипломатическое молчание.

— Все вы тут жуткие остолопы, вот что я скажу. Из рояля сделали аквариум, да еще и смешно. А у Иветы три месяца работы загублено.

Я понял одно: за расплывчатыми фразами скрывается нечто серьезное и неприятное.

Само собой, слова Лауры меня всполошили. Но весь эффект был в неожиданности. Такое ощущение, будто мне влепили пощечину. И растерялся я, смутился не от сути разговора, а от его неожиданности. Именно растерянность и стыд определили мое дальнейшее поведение. У меня вдруг зачесались пятки. Захотелось поскорее скрыться, слинять, улизнуть. Отдаление от Лауры проходило сравнительно нормально, но сам я понимал, что это смахивает на бегство.