Лукянский. Это не информация. Последнее предупреждение.

Я. И что же последует за последним предупреждением?

Лукянский. О том вам самому не мешает подумать.

Я. Благодарю. Это все? Я могу идти?

Лукянский. Вы свободны.

Я выходил из кабинета, когда меня настиг его отрывистый, однако совсем в другой тональности выкрик:

— Постойте, Турлав!

Я остановился, обернулся. Он смотрел на меня с мрачной решимостью.

— Товарищ Турлав, — сказал он, — я бы хотел, чтобы вы меня поняли правильно. Я не шучу, говорю вполне серьезно. Что касается меня лично, ваши донкихотские выходки мне абсолютно безразличны. По мне, вы там в своем КБ хоть все на головах ходите. Но, видите ли, я отвечаю за данное вам поручение. И потому должен заботиться о порядке. Ибо я к своим обязанностям отношусь со всей ответственностью, мне мое место, в отличие от вас, дорого, и я его терять не собираюсь. Хотелось вам это сказать, чтобы между нами была полная ясность. Не то еще возомните, будто я принял близко к сердцу вашу грубость, вашу заносчивость. Меня это нисколько не задевает. Мы с вами разные люди.

— Да, — сказал я, — тут вы правы. Мы действительно разные люди. Мне, например, не кажется, что место человека ограничено лишь тем пятачком, который он способен прикрыть в кресле своим задом.

Немного поостыв, я пожалел о своих словах. Дать волю злости — первый признак слабости. То же самое можно было выразить как-то иначе. Да вот не сдержался. Раньше со мной такого не случалось. Раньше. Раньше. К черту. Зачем жить с оглядкой.

Еще один разговор. С Сэром. Примерно через час после разговора с Лукянским. В нижнем вестибюле, напротив кабинета начальника производственного отдела.

Сэр. Ну, уважаемый, tertium non datur![2]

Я. Чему ты так рад?

Сэр. Рад тебя видеть. В это распрекрасное утро, когда…

Я. …было бы так хорошо повеситься, как говорится в какой-то из пьес Чехова.

Сэр. Или, скажем, когда Майя Суна вышла на работу.

Я. Эта тема, на мой взгляд, совсем не подходяща для дивертисментов.

Сэр. Все зависит от того, как к ней подойти. Гениальный Станиславский, раз уж мы коснулись драматургии, так он считал, что все решает уровень исполнения.

Я. По-моему, ты понапрасну растрачиваешь силы.

Сэр. Штудируя Станиславского?

Я. Нет — копаясь в мелочах посторонней жизни.

Сэр. А если эти мелочи касаются и меня?

Я. В каком разрезе, позволительно будет узнать?

Сэр. Начнем с того, что сегодня утром я вместе с Майей ехал на работу.

Я. О да, событие чрезвычайной важности, почти исторического значения.

Сэр. Не стоит иронизировать. На мой взгляд, событие довольно заурядное. Историческим оно бы стало в том случае, если бы Майя приехала вместе с тобой. Или — что было бы уж на грани фантастики — если бы ей вообще не пришлось пользоваться трамваем, а ты бы мог не таясь привезти ее в своей машине.

Я. Мне это следует воспринять как совет?

Сэр. Ни в коей мере.

Я. Чего же ты хочешь?

Сэр. Ах, да, чуть не забыл! Ты ведь так и не развелся с Ливией? Репутация безупречная, моральный облик не оставляет желать лучшего?

Я. Развод наш всего лишь вопрос времени.

Сэр. Я не об этом. Представилась возможность одного из руководителей КБ направить в Западную Германию.

Я. Турпоездки меня в данную минуту не интересуют.

Сэр. Во-первых, речь идет не о туризме, а о командировке. Во-вторых, сейчас как никогда тебе было бы полезно приглядеться к тому, что происходит в мире телефонии.

Я. Совершенно исключается. Пошлите кого-нибудь другого.

Сэр. Когда в Монреаль послали не тебя, а Гриншпура, тогда ты рвал и метал.

Я. Это было тогда.

Сэр. Значит, отказываешься?

Я. Окончательно и бесповоротно.

Сэр. Очень жаль.

Я. Ничего, переживешь.

Сэр. Все же я удивляюсь. Мы старые знакомые. Неужели ты всерьез думаешь, что я об этой командировке заговорил с единственной целью тебя соблазнить?

Я. Тебе самому лучше знать мотивы.

Сэр. Могу их раскрыть.

Я. Буду очень признателен.

Сэр. По-моему, было бы здорово, если бы ты на время исчез. Как в хоккее. Бывают случаи, даже хорошего вратаря необходимо заменить. Пускай понаблюдает за игрой со стороны, разберется в том, что происходит. Когда сдают нервы, теряется координация движений.

Я. С чего ты вдруг о моих нервах забеспокоился?

Сэр. По той простой причине, что отдельные линии наших интересов совпадают. С меня достаточно того, что ты допускаешь ошибку в своих отношениях с Майей. Я не заинтересован в том, чтобы ты ошибался и в других вопросах. Это только усложнит ситуацию.

Я. Полагаю, ситуации у нас с тобой явно различные.

Сэр. Твой эксперимент с Майей был заранее обречен на неудачу. Вы совершенно не подходите друг другу, ты оголтелый фанатик, она чересчур избалована. В нормальных условиях вы бы очень скоро разобрались, что к чему, и все бы стало на место. Но тут любая новая ошибка лишь усугубит положение. Тебя, точно старый тюфяк, будут трепать до тех пор, пока труха не посыплется. Из упрямства или по злобе тебе захочется доказать недоказуемое, и ты совсем лишишься рассудка. Я бы на твоем месте поехал, честное слово. За тридцать дней тут все утрясется. Издали картина предстанет во всей целости. И в производственном отношении командировка заманчивая: у немцев обширные связи с американцами, странами Общего рынка, есть что посмотреть.

Я. Тебе не попадался сборник проповедей Манцеля? Был когда-то такой проповедник.

Сэр. Нет, не попадался.

Я. У вас с ним удивительно похожая манера. Сначала адским пеклом застращать, потом прельщать блаженством рая.

Сэр. Того, кто проповедует с дружеских позиций, не грех и послушать. Я в друзья тебе не навязываюсь. В известной мере мы даже враги. Но и то, что враг говорит, стоит взять на заметку.

Я. Спасибо за советы. Никуда я не поеду. У меня работа.

Сэр. В самом деле жалко.

Я. Пусть едет Пушкунг. Молодой, старательный.

Сэр. Все же подумай до понедельника.

Я. Не о чем думать.

Сэр. В таком случае единственно, что могу для твоей же пользы сделать, это перевести Майю в другое КБ.

Я. Если ты сделаешь это, тут же подам заявление об уходе.

Сэр. Тем самым подтвердишь, что сейчас не способен здраво мыслить. Неужели надо быть черт знает каким прозорливцем, чтобы предсказать, что будет, останься Майя работать у тебя. Пойдут разговоры, завистники начнут строчить кляузы: жена в больнице, любовница на сносях. Подумай, как это все отразится на Майе. Или тебе совсем ее не жаль?

Я. Мне жаль тебя. На что только ты надеешься. И какая проницательность, какая дальновидность. Удивляюсь, почему ты не работаешь в плановом отделе?

Сэр. У тебя нет шансов. Стену лбом не прошибешь.

Я. Не скажи. Все зависит от того, какой лоб. И какая стена.

Сэр. Имей в виду, что я тоже должен буду выступить против тебя.

Я. Ничем не могу помочь. Очень тебе сочувствую.

Остаток первой половины дня провел, улаживая всякие мелочи. Раза четыре подходил к дверям своего КБ и всякий раз отходил. Страшно хотелось увидеть Майю, но вместе с тем во мне просыпалась смутная тревога, и я не находил в себе достаточно сил побороть ее, словно мне предстояло выйти на сцену, сыграть роль, к которой я был не готов, которую не умел, не хотел играть, которая, наконец, была противна. Присутствие любопытных глаз заставляло нас притворяться. Между нами закрадывалась какая-то фальшь, простое становилось сложным, искреннее — лицемерным. К тому же я никак не мог отделаться от мысли, что, подчиняясь общепринятым условностям, мы сами себя унижаем, ведем себя низко, недостойно.