потому что Лейн находится уже в долине Месилья, Раусе-Бульбон в Гуайямосе, а Его Светлейшее Высочество издает декрет, в котором указывается, в каких случаях государственные советники имеют право носить жезл, и предписание, согласно которому одевать своих слуг в желтую ливрею дозволяется только членам кабинета; и прибывают суда, нагруженные сундуками возвращающихся кавалеров ордена Гвадалупе, и продаются и покупаются посты губернаторов и начальников военных округов, и полькос продолжают танцевать, и уже находятся люди, которые ссужают деньги под залог имуществ духовенства, а потом прибирают их к рукам, и тогда снова — темные лица, окровавленные знамена, вырвавшиеся из безмолвия слова, сверкающие глаза: Аютла. Занавес опустился, карнавал кончился, но надо еще оплатить издержки: мятеж в Такубайе, головы Окампо и Сантоса Дегольядо, зверства Маркеса, а тем временем в народную толпу, подобную сухой, заскорузлой, бурой земле, проникали слова: все имущество клира должно перейти во владение нации, провести полное отделение церкви от государства, созывается учредительный конгресс с тем, чтобы он свободным волеизъявлением дал нации новое общественное устройство в форме представительной демократической республики, тогда как другие слова, полные раболепства, возносятся к трону: корона императора Мексики предлагается (non ti fidare[209]) его императорскому и королевскому высочеству (torna al castello[210]) эрцгерцогу Фердинанду Максимилиану (trono putrido di Montezuma[211]) в наследственное владение (nappo gallico pieno di spuma[212]), а индеец из Гуэлатао в черном плаще и высокой черной шляпе колесит по потрескавшейся от засухи и опаленной порохом земле, по пустыням, ощетинившимся зелеными колючками, по горам, похожим на сжатый кулак, а в Чапультепеке в это время решают, что капеллан ни под каким видом не должен обращаться к императору и императрице в дворцовой часовне, что директор дворцового оркестра в случае найма музыкантов обязан представлять их кандидатуры на одобрение императора, что в императорском доме будет малый двор и большой двор, а кроме того, военная свита, что на церемонию посвящения в кардинальский сан фрейлинам и придворным дамам надлежит являться в декольтированных платьях с лентой св. Карлоса и вензелем императрицы, и решают — пусть и дальше падают тела под картечью Базена и Дюпена, пусть не высыхает в Мексике, никогда не высыхает море крови, не иссякает единственная вечная река, которая разливается по Тьеррас-Кальентес и пыльному плоскогорью, всегда полноводная под яростным солнцем, но также решают (с затаенной скорбью), что национальный траур будет объявляться (они уже предчувствуют поражение) только по случаю смерти императора или императрицы Мексики (прощай, мама Шарлотта), и в продолжение оного дворцовые канцелярии должны запечатывать исходящие черным сургучом, и она уже знает: «Мне не следовало бесчестить кровь Бурбонов, унижаясь перед этим проходимцем Бонапартом!», а он думает: «Я не выпущу кормила из рук, пока не пролью до последней капли всю кровь ради защиты нации!» Доблестный генерал Маркес, любезный генерал Мирамон, бесстрашный генерал Мехиа, патриотичный генерал Видаурри против двадцати пяти тысяч безымянных людей, которые движутся вдоль берегов Сан-Хуана и окружают Керетаро, зачем ты покинул благословенные края там, за морем, где жил со своей Шарлоттой, зачем ты бросил вызов индейцу Хуаресу, который не оскорблял твоей нации, 19 июня 1867-го, семь часов пять минут утра, памятный Холм Колоколов, слуга бежит погасить огонь, который загорелся от вспышки пороха в момент залпа и от которого уже затлел сюртук расстрелянного, так окончился жизненный путь этого сына Европы, повинного в кровавых драмах, которые никогда не изгладятся на страницах истории, напрасно твоя благородная супруга отправилась в Париж, она лишь испытала унижение, когда от нее отмахнулся Наполеон, напрасно несчастная отправилась в Ватикан, она лишь лишилась рассудка, а потом набальзамированный труп с черными, как у святой девы Керетаросской, глазами, безволосый после того, как его погрузили в бак с мышьяком, почернелый от впрыскиваний хлористого цинка, поднимают на палубу «Новары»,

и снова говорит человек с бесстрастным лицом: «Направим теперь наши усилия на то, чтобы обрести и упрочить благодеяния мира». Мир был подлинным желанием страны, мира жаждал мексиканский народ, мира ждала вся республика от края до края, от церкви Професа до Жокей-клуба, и мир торжествовал после Нории и Тукстепека, мир воплощали мистер Херст и мистер Пирсон, мир вопил «убей их на месте», мир требовал «поменьше политики, побольше распорядительности», мир означал расхищение земель индейских общин владельцами латифундий, мир несли руралес и жандармы, мир был палочный, мир представляли рекрутский начальник и «хефе политико», мир отождествлялся с событиями в Валье-Насиональ, Кананеа, Рио-Бланко и с тюрьмой Белена, мир улыбался со страниц «Эль Ихо дель Ауисоте» и глядел из глазниц разукрашенных черепов в витрине Посады, и, как мы уже сказали, генерал Диас желает принести как можно больше блага своей родине, если только это совместимо с его намерением неограниченное время оставаться у власти; да, мы способны к демократии; мексиканский народ не должен вверять свою судьбу Диасу, а должен сыграть принадлежащую ему по праву роль в предстоящей избирательной кампании. Выбирайте! Если вы хотите кандалов, нищеты, унижения перед заграницей, участи парии, обреченного на жалкое прозябание, поддержите диктатуру, которая дает вам все это; если же вы предпочитаете свободу, улучшение экономического положения, восстановление национального престижа, жизнь гордого и независимого человека, примыкайте к либеральной партии, которая братски объединяет достойных и мужественных людей и увешанный орденами человек с тонкими, в ниточку, губами, напудренной кожей индейца, надменным и хищным выражением лица и широкими ноздрями, которые раздуваются, когда стайка голубей кружит вокруг Чапультепекского замка, невидимый за белыми гардинами, произносит: «Я был бы рад образованию оппозиционной партии в Мексиканской республике»

и все люди, и песни, и лозунги, и битвы, и обряды — не что иное, как завтрашнее воспоминание, которое мы не захотели сделать сегодняшним: в воспоминании (если бы ты знала, комета, что такое скорость!) беременное время рождает всех своих детищ, и каждый скелет встает из земли, погруженной в нескончаемый траур, чтобы сказать свое слово (несказанное слово), и память сжигает (озаряя горизонт) преграду между живыми и мертвыми и становится, наконец, всеобщей: мы все здесь, сегодня, мы все живы и распознаем друг друга на этой земле, вдоль и поперек расчерченной кровью (о, скорбная дата — двадцать второе февраля!), в дымной буре, на взмыленных лошадях, перед лицом пушек, прочищающих глотки, в кромешной ночи Сьюдад-Хуарес-ла-Сьюдадела «земли, леса и воды, узурпированные асендадо, сьентификос и касиками, перейдут во владение селений» Вилья соединился с Урбиной, с доном Макловио Эррерой, с Перейрой, с братьями Аррьета Агирре и с Контрерасом «для осуществления наших целей мы создаем армию, которая будет именоваться конституционалистской, и назначаем ее первым вождем…» прощайте, все мои друзья, я вас со скорбью покидаю, но в этом мире жить нельзя, на мир и счастье уповая имя Эмилиано Сапата Иларио Салас Сесарео Кастро Отилио Монтаньо Катарино Пердомо Антонио Вильярреаль Франсиско Мухика Педро Колорадо Эулалио Гутьеррес Сенобио Морено — это общее имя, принадлежащее и им, и их предшественникам, это река голосов, которыми говорит наша земля, река, берущая свое начало в человеческом следе, в человеческой могиле, в человеческой песне (колокола Вилья-Айяла, ай, Вильяльдама Чиуауа, за сальтильскими сарапе я иду из Уэуэтоки, поет Висенте Корнехо на мосту Наранхо): только земля говорит, но чего же еще! Воспоминаний больше нет. На мгновение здесь, перед нами, словно просвет в облаках, предстает единое лицо, вобравшее в себя все лица, и, словно речь, раздающаяся с неба, звучит единый голос, вобравший в себя все голоса, где бы они ни раздавались — от Пуэрто-Исабель, подмышки гиганта, до Каточе, его носка, от Кабо-Корренте, бедра, до Пануко, соска, от Мехико, пупа, до Тарамуары, ребер