— Посмотрим. Чего же лучше — работать и зашибать деньги в Мексике!

— Посмотрим.

В следующее воскресенье, как обычно, в доме папаши Пиокинто собралась маленькая фаланга ветеранов Северной дивизии. Пожелтевшая, как осенний лист, семидесятилетняя донья Серена, которая в свое время воевала наравне с мужчинами, бывший лейтенант, а ныне стрелочник в Индианилье Себастиан Паломо, которого время лишило прежнего пыла, но не свирепо сверкающих зубов, и сам папаша Пиокинто, с вечно заспанным лицом. На этот раз по случаю чрезвычайного события на столе красовались тамали по-приморски с аппетитной золотистой корочкой и красная пульке: Габриэль, сын дона Пиокинто, вернулся из-за Браво, загорелый, окрепший и с кучей долларов в кармане. В общей и единственной комнате домика на улице Бальбуэна, куда через открытую дверь, грубо сколоченную из досок, вливался полуденный свет и звон колоколов, все уселись за стол. Габриэль знал наизусть разговоры, которые здесь велись, истории, которые рассказывались из года в год, поблекшие фотографии, которые каждый из стариков всякий раз приносил с собой.

— За здоровье паренька, — крикнула донья Серена, тряхнув седыми, с голубоватым отливом волосами и подняв кружку с пульке.

— А почему вы не устраиваете новый налет на Колумбус? — скаля зубы, спросил Габриэля Паломо.

— Нынешние ребята уже не такие, как мы, господин лейтенант, — вздохнула донья Серена. — Что поделаешь! Мы тоже оказались не такими, как те, что поднялись высоко! Помнится, кум, все мы были равнехоньки, когда пошли в революцию, все вышли из одних и тех же ранчерий и селений. А теперь вот, видите, иные стали господами, а мы с чего начинали, тем и кончаем. Но мы не жалуемся! Что прожито, того сам бог не изменит…

Дон Пиокинто в нахлобученной на голову бейсбольной шапочке, которую Габриэль привез ему из Ларедо, обходил стол, подливая всем пульке из графина:

— А помните, как за нами гналась карательная?

Два других ветерана всплеснули руками и расхохотались.

— Ты только послушай, паренек, — сказала донья Серена Габриэлю, который уже знал эту историю. — Нас окружили в лощине Марипи, а было нас всего шесть человек: твой отец, Паломо, я и трое затрюханных рядовых. Но мы-то знали местность как свои пять пальцев, притаились и в ус себе не дуем, а гринго совсем сбились с толку.

— Пять дней прятались посреди пустыни, — вставил Паломо.

Донья Серена подняла руки и с шумом уронила их на квадратные колени:

— И что ты скажешь? У нас кончается вода!

Старики хором расхохотались.

— Расскажи ты, Паломо.

— Так вот, кончается вода, и через двенадцать часов у каждого из нас глотка суше, чем степной уисаче. Тут вдруг мы видим, что одна из лошадей начинает мочиться, и — кому это пришло на ум, Серена?..

— Тебе, кому же еще…

— Так вот, меня сразу осенило, и я тут же поставил флягу у нее между ног.

— И при шести лошадях мы выдержали, хотя в Чиуауа солнце пропекает до самой печенки.

А потом донья Серена достала из своей кошелки пачку старых-престарых выцветших фотографий, которые стали переходить из рук в руки:

— Посмотри только на себя, Серена, до чего же ты хороша верхом и с винтовкой на проспекте Пятого Мая!

— Мы ни за что не должны были выходить из Мехико! Нас, вильистов, обвели вокруг пальца.

— Ты, наверное, не знаешь, Габриэль, что твой отец уселся в президентское кресло?

— Ну и здоровенную затрещину дал ему генерал Вилья, когда увидел это!

Воцарилось молчание. Все уписывали тамали, а когда принесли фасоль и тортильи из рассыпчатой муки, какие пекут на севере, Себастиан Паломо поперхнулся, и донье Серене пришлось постучать ему по спине. После кофе Паломо начал играть на гитаре, и все, покуривая «Фарос», запели:

От перебора струн у доньи Серены защекотало в носу, и она заплакала в голос. Габриэль встал и сказал, что идет на корриду.

В «Любви Куаутемока» его уже ждали Бето, таксист, который должен был повезти их на своей машине, и Фифо в рубашке с открытым воротом и шляпе из пальмовых листьев с бахромой. Потом пришел Туно, который тоже только что вернулся из Техаса с уборки урожая и теперь стриг себе волосы — черные, «как негр в два часа ночи», — на манер новобранцев янки, попавших во флот, и носил суженные книзу брюки и пиджак в желтую клетку. В четыре часа, пробираясь через ноги толстушек, от которых разило вазелином, и руки продавцов прохладительных напитков и земляных орехов, они поднялись на верхний ярус стадиона. Когда прошел торжественный момент шествия тореро и музыка смолкла, Фифо сунул два пальца в рот и начал свистеть, а Бето принялся пускать бумажных голубей в затылки болельщикам. Туно сделал скучающее лицо:

— Бейсбол, пожалуй, более трилинг[145]…

Первые неудачные вероники матадора вызвали бурю свистков; Фифо старался изо всех сил, а Габриэль кричал:

— Мы не чай пить сюда пришли!

— Тебе бы коров доить, недоносок!

Когда вошла знаменитая кинозвезда в норковом палантине, на верхних скамьях поднялся озлобленный ропот и послышались выкрики:

— Если хочешь, чтоб пробрало, оставайся дома — бугай найдется!

— Эй, милашка, иди сюда, уж я тебя ублажу!

Фифо снял шляпу и вытащил из нее полузадохшегося желтого ужа.

— Ну-ка, передайте дальше; она не жалится…

Уж начал переходить из рук в руки, сопровождаемый воплями женщин и похабными манипуляциями мужчин. Его путь был виден: ряды зрителей, по которым передавали змею, казалось, подражали ее судорожным извивам.

Всеми овладела скука. Тореро никуда не годились; пикадоры цеплялись за гривы храпящих лошадей; бандерильеро перепрыгивали через барьер, а один болельщик, из тех, что выскакивают на арену, чтобы показать свою удаль, оставил там свои теннисные туфли и отлетел метра на три. Уж мертвым вернулся к Фифо. Все пили пиво из горлышка. Стадион дружно освистывал тореро, и на арену летели подожженные подушки и бутылки. Бумажные мешочки с мочой лопались, попадая в головы зрителей, занимавших места в первых рядах.

— Прямо дикари! — крикнул мужчина, сидевший позади четырех друзей.

— И ты в том числе, дружок, — проговорил Фифо, а Бето обернулся и прыснул пивом ему в лицо. Тот начал размахивать руками, но это только подзадорило ребят; Фифо тыкал ему пальцем в живот, а Бето нахлобучивал шляпу до ушей. Мужчина вышел, отирая пиво с лица, а Фифо принялся носками ботинок толкать в ягодицы девушку, сидевшую перед ним.

— Перестань, а то позову полицейского, — закричала девушка.

— Вот испугала-то!

— Смотрите, ребята, гринго! — присвистнув, сказал Габриэль.

Чета туристов собиралась сесть перед ними. Фифо поставил торчком банан на сиденье, и, наткнувшись на него, американец подпрыгнул, а женщина навела свою кинокамеру на четырех мексиканских хулиганов. Туно начал щекотать женщину соломинкой, а Бето между тем засовывал ей в сумочку мертвого ужа и вытаскивал оттуда бумажник.

— Police![146] — закричала было женщина, но тут же осеклась, когда Фифо показал ей нож.

Подушки все летели на арену; туриста окатили грязной водой; мужчина, которого Бето обрызгал пивом, вернулся с пятью приятелями и начал раздавать оплеухи Фифо и Бето; Туно и Габриэль подставили подножки двум его товарищам и принялись топтать их ногами, Фифо дал отпор ему самому, одним взмахом ножа срезав пуговицы с его рубашки, а Бето ударил коленом в живот еще одного. Жандармы ковыряли в зубах да посмеивались, и потерпевший со своими приятелями с позором ретировались, крича:

— Ну, погодите, сволочи, поговорим после корриды…

— Ай ванна фок[147],— пробормотал Туно, и четверо друзей направились к выходу, щелкая зрителей по голове, сплевывая на сидящих в нижних рядах и пугая женщин мертвым ужом. Пока они добрались до выхода, произошли еще две или три боксерские встречи.