Сьенфуэгос взял газету и отошел от окна.

Послышался настойчивый голос Роблеса.

— Вы только читайте мне вслух газету, дорогой Сьенфуэгос, и ни о чем не беспокойтесь.

Вокруг стального стола Федерико Роблеса сидели три стенографистки. Грузный, но собранный, он ходил взад и вперед по кабинету, а Икска Сьенфуэгос зачитывал газетные сообщения при ровном полуденном свете, который сочился сквозь жалюзи, ложась золотистыми полосами на серый фланелевый костюм банкира. Внезапно Роблес остановился и ткнул указательным пальцем в сторону Сьенфуэгоса.

— Вы подсказали мне удачный ход, дорогой Сьенфуэгос. Монтеррейцы, должно быть, пришли в бешенство, хотя, судя по их заявлениям, они смирились. Сильный всегда прав…

Роблес с довольным видом пожевал сигару и принялся полировать ногти о лацкан.

— Не рой яму другому, сам в нее попадешь. Если бы я не продал акции, они наверняка продали бы свои. Тут уж кто кого. Вам пришла в голову прекрасная мысль, Сьенфуэгос. Вот что называется хороший нюх. Надо думать, им пришлось не по вкусу оказаться вдруг компаньонами группы Коуто. Они могут сколько угодно делать вид, что им это очень приятно, но они прекрасно знают, что теперь одно из двух: либо они проглотят Коуто, либо Коуто их сожрет. А мы, как вы понимаете, выйдем из игры и не останемся внакладе.

Роблес хлопал себя по бедрам и улыбался. Сьенфуэгос продолжал читать вслух с оттенком иронии в голосе заявления монтеррейской группы. Роблес прищурился: до сих пор он был слишком поглощен их содержанием, чтобы обратить внимание на тон Икски.

— Сейчас я отдам распоряжения, и поедем завтракать ко мне. Надо отпраздновать это дело. Норма приведет одного из своих коктейльных интеллектуалов, от которых она в восторге, и без вас я буду сидеть, как пень.

Икска, в последний раз прошелестев страницами газеты, кончил читать.

— Кого это, лисенсиадо?

— Некого Самакону.

— Из Мичоакана?

Помимо желания Сьенфуэгос своим испытующим взглядом вызвал у Роблеса физическое ощущение неловкости. Банкир опустил глаза и поджал губы.

— А? Может быть. Я его не знаю; говорю вам, это приятель Нормы.

Он повернулся спиной к Сьенфуэгосу и выглянул в окно, выходившее на проспект Хуареса. Он подумал, что Сьенфуэгос собирается снова расспрашивать его, а он не хотел попасть в эту ловушку. Он был уверен, что ему не приходится стыдиться своих побуждений и поступков, и если согласился рассказать историю своей жизни, то только для того, чтобы самому убедиться, что может вспоминать свое прошлое, отца, Фроилана Рейеро, священника, ту девчонку с асьенды так же спокойно, как искал бы какую-нибудь фамилию в телефонной книге. Убедился, и достаточно. Не к чему было еще раз возвращаться к этому…

— Вот что, сеньорита. — Роблес повернулся к худой, нервной женщине, не отнимавшей потных рук от блокнота. — Оформите банковскую ссуду обществу по торговле недвижимостью и застрахуйте земельные участки в страховой компании. Подготовьте памятную записку для административного совета со ссылкой на дело с Прадо Альто. Такая же операция. — Он снова потер ногти о лацкан, посмотрел на Сьенфуэгоса и добавил, словно обращаясь к нему: — Подчеркните заинтересованность патрона. А вы, сеньорита, напомните Хуанито относительно ящика сигар для секретариата. Он уже знает.

Роблес начал кошачьей походкой прохаживаться по пушистому ковру.

— Вы все можете идти.

Три сеньориты бесшумно — ковер заглушал шаги — вышли из кабинета, а Роблес развалился в кожаном кресле, расставил ноги и положил тяжелую руку на колено Икски.

— Вот как мы провернем это дело: банк, который принадлежит мне, дает ссуду обществу по торговле недвижимостью, которое принадлежит мне, и мы шутя покупаем земельные участки. Я рассчитываю, что, купив их у этого дурака, который думает, что сделает выгодное дельце, по цене два песо за метр, я смогу сейчас же перепродать их по тридцать, а через год и по шестьдесят. На всякий случай нас страхует компания, которая тоже принадлежит мне. Это даст триста тысяч песо прибыли немедленно или больше полумиллиона, если мы подождем, и никто ничего не пронюхает. Вы видите, — Роблес вздохнул и стряхнул пепел сигары в пепельницу на высокой ножке, — теперь надо самому обделывать свои дела. А я еще помню, как было во времена генерала: чтобы делать деньги, приходилось искать ходы к важным шишкам, подмазывать всех и каждого. Были люди, которые получали от губернаторов штатов ежемесячно пять-шесть тысяч песо — тогдашних песо! — за то, что они, так сказать, блюли их интересы в президентском дворце. Теперь, конечно, тоже требуется моральная поддержка высокопоставленных лиц, потому что так уж водится в Мексике, Сьенфуэгос, но она приобретается на основе дружеских отношений и доверия, которым пользуется тот, кто работает на благо страны в соответствии с прогрессивной национальной политикой. Так-то!

Он встал и опять начал упругими шагами, как пума, расхаживать по ковру.

— Нет, вы подумайте только, как я уел этих монтеррейцев-скупердейцев — ни словечком не обмолвившись, взял да и продал свои акции. Я готов прыгать от радости, когда представляю себе, как они взбеленились! Ну, поедемте, выпьем по бокалу, чтобы отпраздновать это дело. Как-никак вы имеете к нему кое-какое отношение.

Сьенфуэгос смотрел на банкира все с тем же выражением лица, от которого тому становилось не по себе, и Роблес, несмотря на самоуверенность, звучавшую в его словах, никак не мог отделаться от этого безотчетного чувства.

— Нет, сегодня я не могу, лисенсиадо. Но вам будет интересно потолковать с Мануэлем. Это умный малый, и вы узнаете, как мыслит новое поколение…

— Чем он занимается?

— Он поэт…

— Уф!

— …но зарабатывает на жизнь передовицами и статьями, которые пишет для одной газеты. Вам стоит привлечь его к себе, лисенсиадо. Вы, финансисты и промышленники, до сих пор мало заботились о том, чтобы окружать себя такого рода новыми людьми, а ведь это тоже поддерживает престиж.

Роблес проворчал, пожевывая погасшую сигарету.

— Обойдемся и без них. Всяк сверчок знай свой шесток.

— Хорошо, но беседовать с молодыми людьми во всяком случае полезно. — На лице Икски еще явственнее проступило не то ироническое, не то скучающее выражение. — Ведь у вас нет детей.

Роблес проговорил, выпуская дым:

— Ах, дорогой Сьенфуэгос! Мне это уже не по возрасту. Лет через десять — пятнадцать я устану работать, и единственным удовлетворением для меня будет видеть результат моих усилий в достижениях страны. Этот прогресс и будет моим детищем. Вы понимаете, нам еще многое нужно сделать, а Мексика страна бездельников. Здесь горстке людей приходится работать за тридцать миллионов трутней.

— Тем лучше для вас; ведь это значит чувствовать себя чуть ли не искупителем, правда?

— Ну, не искупителем, а просто человеком, выполняющим свой долг…

— Мексика всегда ищет искупителя, вам так не кажется? — Икска отточил свою улыбку. — Теперь нести бремя всех грехов нашей страны выпало на долю таких людей, как вы. И в частности на вашу долю, поскольку вам довелось пережить все важнейшие события в жизни Мексики за последние полвека. От стачки в Рио-Бланке до продажи акций крупного консорциума. От соломенного сомбреро Сапаты до отглаженной панамы, которую Дж.-П. Морган завещал своим университетским соперникам. От начала до конца. Скажите мне: как вы чувствуете себя, проделав весь этот путь? Меня всегда интересовали люди, чья жизнь претерпела коренные изменения. Остается ли такой человек, несмотря ни на что, тем же, кем он был вначале? А если нет, то что именно делает его другим? Как укладывается в нем вся эта мешанина пережитого и приобретенного — работа на кукурузном поле, битва под Селайей, упорство, честолюбие, деловая хватка? Где тут центр тяжести? Чувствует ли себя этот человек таким же, как вначале, да и помнит ли он начало? Стал ли он лучше или только растратил то, чем был одарен? От природы ли мы такие, как есть, или становимся такими? Верно ли, что наше первое решение есть в действительности окончательное решение?