— Не беспокойтесь. Мне кажется, мы оба знаем жизнь. И я ничего не потеряю, если скажу вам, что вышла за него замуж, потому что была разорена. Моя семья все потеряла во время революции…

— В бытность мою на Севере я познакомился с вашим братом, Норма. Тогда он работал на шахте и зарабатывал сущие гроши. Возможно, теперь, когда он стал батраком, ему живется лучше.

Норма почувствовала, что поднять брови и засмеяться, как она сделала, недостаточно для того, чтобы скрыть свое внезапное замешательство.

— Вы профессиональный шантажист, сеньор Сьенфуэгос?

— В известном смысле… Я хочу сказать, что со мной вам нет надобности притворяться. Принимайте меня таким, как я есть, или сразу прогоните меня.

— Я уже сказала вам: меня привлекает опасность… или радость.

— Какое чувство вызывают у вас имена: Санта-Мариа-дель-Оро, Родриго Пола, Педро Казо, асьенда де Сан-Фермин, Наташа, Пимпинела де Овандо? Чувство опасности или радости?

— Если вы считаете меня выскочкой, или social climber[158], или проституткой, мне это смешно, — сказала Норма, закуривая «Парламент». — Если вы считаете меня снобом, мне грустно. Кто в наши дни не сноб в том или ином роде?

— А в каком вы?

— Мой снобизм сводится к желанию вращаться среди людей с именами, иметь деньги и чувствовать себя принадлежащей к цвету этой страны. Вы знаете, что такое вырваться из убогой жизни мексиканского среднего класса? Вы знаете, каково тебе, когда ты обречена в силу бог весть каких законов оставаться заурядной, неприметной, плохо одетой, стыдящейся самой себя, унылой, уныло целомудренной, даже когда теряешь девственность? Я выросла в этой среде, и если бы я поплыла по течению, я бы сейчас продавала лосьоны в каком-нибудь магазине и мечтала бы только о том, чтобы ходить по субботам в кино. Называйте это снобизмом, или талантом, или жаждой жизни, но я здесь, наверху, а они остались там, внизу.

Норма встала.

— Я запрещаю вам упоминать о них. Я сама это сделаю: моя мать, мой брат. Они не сумели выбиться в люди или не имели для этого нужных качеств. А такие победы одерживаются в одиночку, их нельзя разделить. Если это снобизм, я горжусь своим снобизмом. Вот и все.

— Быть может, снобизм нечто более серьезное, чем то, о чем вы говорите. Быть может, это не что иное, как форма духовной слепоты, при которой все вещи рассматриваются в себе, без атрибутов. Интеллектуальный сноб, который рассматривает интеллект как таковой, социальный сноб, вроде вас, сноб-невежда, для которого ничего не знать признак превосходства, сноб по части внешности, словом, сноб любого толка все лишает содержания. То, чему он отдает предпочтение, хорошо, то, что он отвергает, плохо. Половина мира умирает для снобов, потому что они к ней безразличны. Однако мир никогда не сводится к своей половине, к той половине, которая для нас желательна. Но вернемся к вам: я считаю вас только Нормой Ларрагоити, женщиной, которой Федерико Роблес обязан своим самоутверждением, чувством своего отличия от тех, кого он оставил позади, преодолением комплекса неполноценности. Словом, его приспешницей.

— Вы очень остроумны. Почему бы вам не сказать то же самое Федерико? Он self-made man. Что до меня, то я просто проделала свой собственный путь отдельно от Роблеса. Если я и помогаю мужу, то только так, как сегодня вечером: разговаривая с незнакомыми людьми о Малапарте.

— Вы в самом деле так думаете или просто не отдаете себе отчета в своей роли? Да ведь вы, Норма, настоящая боевая подруга Роблеса: разве смог бы он без вас, без вашей светскости, без вашей нахватанности выбраться из трясины — я говорю это не с презрением, а с сознанием, так сказать, вязкости, засасывающей силы, присущей нашей народной жизни, — полностью избавиться от гнетущего груза своего происхождения? Неужели вы думаете, что для этого было бы достаточно денег и успеха?

Норма поглаживала себя по щеке:

— Вы почти дословно повторяете то, что я сказала ему, когда мы познакомились. — Она сложила бантиком губы и распахнула ресницы, придав лицу карикатурно-наивное выражение: — «Надо наслаждаться жизнью в этом новом, веселом, космополитическом Мехико, не правда ли? Наслаждаться жизнью, потому что каждый имеет на это право, когда работал всю жизнь. Но наслаждаться жизнью можно только с настоящими мужчинами. Порядочная девушка встречает так много ничтожеств, тряпок и так мало мужчин, которым она могла бы помогать, ну, мало ли, в тысяче мелочей: в вопросах светской жизни, одежды, хорошего вкуса, искусства пользоваться жизненными благами, — вам так не кажется, сеньор Роблес?»

Икска и Норма рассмеялись. Она весело налила себе рюмку, чокнулась с Икской, и они опять засмеялись, как сообщники.

— А знаете, Сьенфуэгос, хорошо распахнуть душу. Вы мне нравитесь.

— Осторожно! Не забывайте о том, что я могу ужаснейшим образом шантажировать вас батраком Ларрагоити.

— Touché[159]. Но вы уже давно в курсе дела. А ни один из этих кретинов, которые меня окружают, не разузнал о моем маленьком секрете. Но если бы даже вы вздумали интриговать против меня, они вам не поверили бы. Мое pose[160] и мои драгоценности сильнее всех ваших слов.

— Как видите, то, что нас разделяет, не так существенно, как то, что нас могло бы объединить.

— Если бы я не подозревала, что вы интереснее, чем сами подозреваете, я сказала бы, что вы приближаетесь к опасной грани, рискуя впасть в пошлую претенциозность.

— В самую точку. Но позвольте мне продолжить свою мысль: если бы статистик, не лишенный воображения, захотел бы подобрать для вас место в своей классификации, он занес бы вас в графу новинок под рубрикой «социальные посредники».

Норма залпом выпила свой коньяк.

— La Procuratrice des Hauts Lieux[161] — dat is mi…[162]

— Я думаю, Роблес инстинктивно понял — в нашей стране наречие «инстинктивно» восполняет все недостатки понимания, — что его денег и достигнутого положения недостаточно. А на другой стороне были те, кто по опыту знал, что тоской по былому блеску и заплесневелыми титулами не прокормишься. Ergo, Норма Ларрагоити…

— Ergo, Норма Ларрагоити… Social Climber Number One[163]. Вот это да!

Сьенфуэгос скользил взглядом по мягким линиям тонкой фигуры Нормы, полулежавшей на софе. Во власти того же инстинкта, что и она, Икска расслабил и напряг мускулы. Он почувствовал, как по всему его телу разливается желание, казалось поднимающееся снизу, от ног, обретающее силу в чреслах и током бегущее из глаз к глазам Нормы, к ее лону, ее ногам. Норма, смотревшая на него, как завороженная, почувствовала, что глаза ее затуманились, и, поглаживая себя по щеке, смехом прервала паузу:

— Знаешь, Икска, когда Федерико мне сказал, что ты придешь ужинать, я подумала, что ты женщина, — вот так имечко! И теперь мне опять приходит это в голову. Откуда у тебя такое лицо, чудо-юдо? Почему ты не стрижешься crew cut[164]? То ты мне кажешься цыганом, моя прелесть, а то вдруг превращаешься в суровую богомолку.

— Послушай, Норма…

Норма вскинула руки и пригладила растрепавшиеся светлые волосы:

— Ну, хватит. «Те, что на другой стороне, инстинктивно скисли», — говорила она, передразнивая Сьенфуэгоса.

Но она уже понимала, что ее обычные приемы в данном случае недостаточны, что Икска Сьенфуэгос не Родриго Пола. Она облизнула губы и закрыла глаза. Сьенфуэгос бросил рюмку на пол, и она разбилась вдребезги, но Норма не пошевелилась.

Я не должна позволять ему говорить то, что он хочет сказать мне. Почему он, и никто другой? Мой мир создан, мне стоило труда достигнуть этого, и теперь я хочу только пользоваться всем тем, что имею, а этот человек говорит слова, слова, которые заставляют меня желать все больше, и больше, и больше, пока я не взорвусь; и заставить его замолчать я могу не словами, а лишь своим телом, и никогда еще я не чувствовала свое тело таким опасным и таким радостным, никогда, ни в тот, ни в другой раз, ни с Пьером, ни с Федерико — с Федерико я тоже была один раз, одну, монотонно повторяющуюся ночь, — и мое тело потребует свое и заговорит само, помимо моего желания, — ведь мне нечего желать, я уже наверху, где никто не может прикоснуться ко мне и причинить мне вред, — и я уже не могу подняться выше, потому что погублю себя, да, и взорвусь, да, взор…