А когда Петр отправлялся в свой очередной дежурный обход или шел на путевые работы — искренне веря, что она этим все еще ему помогает, опекает и оберегает! — Уля неизменно напоминала мужу об осторожности и осмотрительности. «Не забудь, Петя, оградительный диск-щиток выставить! — кричала она ему вслед слабым, но удивительно чистым голосом. — Не то как раз дрезина наскочит! Помни, что на открытых путях работаешь!»

Пока Алена была тщедушной девочкой, Марина Пряслова помогала ей хозяйничать: приходила и постирать, и хлебы выпечь. Весной — посадить огород. Осенью — убрать урожай и заготовить необходимое впрок. Помимо обычного на линии участия соседки, это была и отплата «по домашности» за необходимую ей мужскую помощь на участке, за ту «подмогу» Петра в наиболее тяжелых работах путевого обходчика, где было не под силу даже и такой крепкой здоровьем молодой женщине, как Марина. Шутка ли, например, быстро сменить, без помощи ремонтников, лопнувший на морозе рельс!

Она приходила и званая и незваная. Соболезнующе заглянув в лицо Ули, сказав ей в привет несколько теплых слов, хваталась за работу, совсем по-домашнему скинув лишнюю одежду и сбросив платок. В ее красивых, круглых, летом до плеч обнаженных и загорелых руках все так и спорилось!

От обостренного внимания Ули не ускользало, конечно, что застав ее в своем доме хозяйничающей, разрумяненной хлопотами, с клочьями пены или теста в крепких маленьких ладонях — Петр иной раз глядел на нее так, будто видел впервые.

Ульяна знала слабость Петра даже к самому обычному человечьему вниманию, даже к заведомо казенной дежурной ласке. Если сгоряча сделает ему несправедливый разнос дорожный мастер или начнет строить козни бригадир ремонтников — придет и расскажет об этом озабоченно, а без малейшей робости. «Ну, этот номер у них не пройдет, — заключит уверенно, как отрежет. — Тут, Уля, я прав на все сто и они в меня упрутся!» А стоит дорожному мастеру или тому же хитрюге и ловкачу бригадиру чуток похвалить и обласкать — и примчится домой уж не мужик, а сущее дитя! Будто как сверкающий свет разлился вокруг него, словно кто его, озябшего, разом отогрел! Ну где ж при таком характере устоять в его безвыходном положении против настоящей женской ласки? Если, к примеру, отважится Маришка наплевать на это свое «честное вдовствование» и сама на Петю позарится, первая подкатится к нему?

Потом, раздумавшись, Уля тут же решала, что кислое с пресным нечего ей мешать. Одно дело очень ответственная служба на железной дороге, а другое — легкомысленное путанье с бабами. Все прожитые вместе годы ярче всех доводов говорят, что стыдно ей так о нем думать. И Пряслова, если разобраться, тоже никогда не давала повода так нехорошо о ней рассуждать. Да как еще без ее быстрой и ловкой помощи теперь обойтись? Ведь иной раз забежит баба всего на час — и враз всю будку ухитит[10]. Тут просто спасибо ей и низкий поклон!..

И все же как только Аленка подросла и окрепла настолько, что смогла самостоятельно справляться со всем хозяйством — и со стиркой, и выпечкой хлебов, и с огородом — Ульяна с нескрываемым облегчением прекратила посылать ее за подмогой. Незваная, Марина и сама стала заходить все реже и реже, тоже стремясь, чтоб поменьше люди дивились да судачили. Но от соседства участков никуда не уйдешь: люди по-прежнему видели ее и Петра на работе рядом. Всевозможные толки и догадки то разбухали, то, теряя остроту, постепенно сглаживались временем. А отголоски их нет-нет да и доходили до ушей Ульяны.

На линии, да еще глухой, не так, конечно, как в поселке или городе — кругом народ и всё под боком: в гости ходи — не хочу! Но время от времени, по пути на узловую, на базар, навещали и Улю знакомые женщины. Это были, главным образом, еще старинные знакомые, еще подружки по школе и девичеству — разбросанные теперь своей женской судьбой по всей линии. Всмотревшись в Улю, всплеснув руками, сокрушенно покрутив головой, они потом, как правило, говорили лишь о ее плачевном положении, охали и ахали на все лады. А уж если так случалось, что разом заглядывали две-три, то среди всеобщего соболезнования какая-либо побойчее, поразвязнее (и подурнее лицом, завидовавшая когда-то красоте Ульяны и до смерти боящаяся теперь, что ее, дурнушку, бросит или обманет муж!) непременно не утерпит и, словно невзначай бесцеремонно обронит:

— И что же это ты, Ульяша, никак не поправляешься! А так хворать и залеживаться тебе не с руки: мужики все на одну колодку, а соседка твоя — кровь с молоком! Или пока еще ничего такого не замечала за ними? Да ты больно не тревожься, это я, Ульяша, просто к тому, что все ж таки по своей работе они, небось, раз десять на день почти лбами стукаются… И сегодня вот, как шли сюда, глядим, — а они на пару балластную щебенку носилками подтаскивают к насыпи… Хоть бы уж нас поостереглись, право.

Ульяна, не скрывая тревоги, торопливо облизывала свои тонкие, пересохшие губы. По бескровному лицу пробегала мучительная судорога. Но с горем пополам протолкнув застрявший в горле комок, стараясь не выдать себя, дрожащим голосом говорила:

— Я, бабоньки, с этой стороны о самой себе голову не ломаю аж с той самой поры, как окончательно поняла, что мне уж не встать. Чудно об этом толковать… Сами, небось, видите, на что стала похожа: душа да кожа! — слабо улыбалась она. — В таком бедственном моем положении всякие там ревности мне перед мужем разыгрывать, разводить и раздувать просто курам на смех, да и неразумно это… А вот об другом, верно, душа болит и не идет это из головы! Понимаю, конечно, что после меня приведет он Аленке мачеху… Пряслову или иную — не ведаю и ведать не буду: оттуда ведь не вскочишь и дорогу не загородишь! Но твердо знаю, что нет на свете дружка, как родная матушка! И хоть вовсе это не в моей воле, а все ж хочется, чтоб Аленка к этому часу оказалась еще чуток повзрослее…

— Аленка Аленкой, а о себе тоже нельзя не подумать…

— Да я о себе самой уж давным-давно все как есть передумала и порешила. Покуда дышу, меня Петр и не покинет и не разобидит… Этому, бабоньки, просто вовеки не бывать! Вы его не знаете, а он — такой! Еще в линейной больнице это было: лежала я лежала, да в его очередной приход и выпалила вдруг все разом — все, что надумалось. Так он прямо при докторице поднял меня на руки, потютешкал как малое дите, да при всем честном народе, при всех женщинах, что лежали в палате, громко-прегромко сказал, вроде как бы поклялся: «Никогда ты, Ульяна, о подобном даже минуты не размышляй: этого тебе еще недоставало! Ты лучше запомни раз и навсегда, чтоб уж потом об этом и речь зря не заводить: во веки вечные я тебя не обману и не оставлю, не брошу вовек!!.» Некоторые бабы вчуже — и то тогда ревели… И даже сама докторица прослезилась… А если он покуда не сделал ничего такого, сколько я ни лежала, так неужто теперь сделает, когда Аленка наша почти заневестилась!! Неужто он свое и ее доброе имя не пожалеет?! Да и ждать ему теперь осталось всего ничего и он, бабоньки, продержится: он у меня такой!!

Женщины уходили и, наверное, забывали за собственными заботами об этом разговоре. А она еще долго глядела в потолок широко открытыми глазами, влажными от непролитых слез: заново перебирала в уме слова, мысленно взвешивала все услышанное, тяжко вздыхала и порой самоотверженно шептала: «Похоже, что залежалась ты, Ульяна… А на веки вечные, так выходит, ничего на всем белом свете не бывает!..»

Но приходила Аленка: бодрая, рослая, крепкая, здоровая и с целым ворохом «важных» школьных новостей. Да не таких — уже «с бородой»! — какие Уля только-только слушала, а по-настоящему новых, свежих, живых, радостных — рассказывая о них, и сама Аленка загорается, а глаза ее искрятся смехом.

Глядя на нее, слушая ее звонкий голос, Уля даже мысленно упрекает себя за только-только пережитое малодушие. Чувство живой причастности к тому, о чем тараторит Аленка, снова постепенно перевешивает в ее душе. И, ничуть не кривя перед собой, она совершенно искренне считает, что «покуда» все еще у нее в пределах терпимого, в пределах жизни.