— Да бросьте вы, бесстыдники, треп этот свой, неумный! Вам абы позубоскалить, а у человека и взаправду обстоятельства сложились горькие, не шуточные.

И получалось, что самому Петру можно и просто отмолчаться от любителей шутки за чужой счет. А если не было бригадира, то и подтрунивания и соболезнования, обычно, на этом прекращались, разговор заходил о другом, и Петр, как и все, принимал в нем участие.

Совсем иное дело, если именно в этот момент появлялся и подсаживался бригадир ремонтников Баюков, уже давно прозванный молодыми ремонтницами за приставания Бармалеем, большой любитель похвастать своим умением заглянуть человеку в душу. В таком случае, сожалея, что перекур за компанию для него кончался, Петр вставал и, сославшись на дела, уходил. Потому что и в рабочее время Баюков буквально изводил его и своим нездоровым любопытством и своей, как он сам называл, «подначкой». Стоило ему увидеть Петра рано утром — и уж кричит, даже не дав себе труда подойти вплотную: «Только встал, Лунин, или еще не ложился? Обе зорьки простоял у тына с ней?» А если столкнется с ним вечером, то тоже не утерпит и с нарочитым изумлением спросит: «Уже, значит, к зазнобушке? И когда от нее вернешься: до полуночи или попозже, то есть сегодня или завтра?»

Постепенно это бесцеремонное «подначивание» настолько участилось, что при встрече с ним у Петра невольно чесались руки и он от соблазна даже заводил их за спину. А уже поздней осенью и Баюков, тоже видимо снедаемый нестерпимым бабьим любопытством, даже сделал неуклюжую попытку вызвать Петра, как сам выразился, «на откровенную исповедь».

Готовя свои участки к зиме, Петр и Марина молча очищали русло сочившегося под мостом ручья от зарослей куги и осоки. Мосток этот лишь числился за Петром, но был на стыке двух участков и то, что именно здесь они работают вместе даже и не могло быть предметом особого удивления. Но, будто нарочно, как раз под самым пролетом моста на них натолкнулся Баюков и, с нарочитым испугом отпрянув, приподняв над головой фуражку, игриво поприветствовал: «Соседу и соседке!!» Затем сразу воодушевился и, весело подмигнув им, театрально выкинув вверх правую руку, даже с нежданным азартом пропел:

Потом он бесцеремонно, пальцем поманил Петра в сторонку и, когда тот подошел, с деланным восхищением сказал:

— Ох, и смел ты с ними, Лунин!!

— С кем?

— Да тут и ежу понятно, о чем речь! — захохотал Баюков. И, не сомневаясь в своем начальническом остроумии, посмеиваясь продолжал: — А мне вот с этим не везет: чуть что — и жди бабского поклепа! Слыхал, небось, о прошлогодней катавасии? Без вины виноват, а едва реабилитировался! А жена, откровенно, так и не поверила, что дым был без огня… Я уж, признаться, за компанию и из зависти, — снова доверительно подмигнул он, — хотел недавно и тебе аморалку пришить, да пожалел и передумал. Был бы ты не бригадир, а хоть, скажем, предрайпрофсожа, так тебя бы за это хоть на следующих выборах забаллотировали… А то, думаю, чего же это мне ради попусту солому молотить?! — опять расхохотался Баюков. — Так что теперь, Лунин, уж без никаких засекречиваний можешь мне откровенно исповедаться, словом, начисто раскрывать душу и сердце, как и я сейчас сделал перед тобой… Договорились? Ведь все одно я твою душу и сердце твое давным-давно вижу насквозь: будто ты из стекла сделан!!.

Петр молча, терпеливо, даже с замороженной улыбкой выслушал, а кулаки его сами собой стиснулись так, что аж побелели и ногти впились в ладони. Но, переборов себя, он с силой сжал руку низкорослого Баюкова в запястье и внешне спокойно сказал:

— Ты говори и признавайся, конечно, в чем хочешь, а рукам своим воли не давай! Ты смотри: напрочь ведь открутил целых три пуговицы с формы, а мне их пришивать некому!

— Поэтому, значит, кулаки и сучил молчком? — не утерпев, с усмешкой спросил Баюков.

Разошлись они в разные стороны очень недовольные друг другом, по внешне так доброжелательно, посмеиваясь, что даже настороженно наблюдавшую за ними Марину это ввело в заблуждение и, издали ничего не услышав, она удивленно спросила:

— Чего это вдруг вздумалось Бармалею с тобой любезничать?

— Да так, — уклончиво сказал Петр, — для хорошего тона, видно, под настроение попал… Не все ж ему на людей набрасываться!

Петр и поначалу своей беды, с момента катастрофы с Ульяной, не больно привык жаловаться, искать людского сочувствия и даже просто рассуждать с кем-либо о своем тяжелом положении. А теперь и вовсе избегал обсуждать это ни с теми, кто, вроде, пробовал сочувствовать ему, ни с теми, кто явно или тайно порицал его, даже глумился. Хотя ему порой страстно хотелось вступиться не за себя, а за ни в чем не повинную Марину. Но как вступиться? Он понимал, что любая его заступа лишь подольет масла в огонь и породит новые сплетни. И не раз ловил себя на мысли о том, что любые сплетни, даже самые невероятные, не только оплетают его и Марину небылицами, но и как бы венчают одним венцом зависимости и близости — и, значит, невольно льют воду на его мельницу.

Одумавшись, он брезгливо гнал прочь такую мысль, построенную, как ему казалось, лишь на застарелой беззащитности Прясловой, а мысль эта нет-нет, да и мелькала непрошенно опять. В душе Петр считал свое нее возрастающее и крепнувшее чувство к Марине и большим и красивым, светлым. Но и совершенно искренне считал, что такая женщина, как Моря, столько лет вдовствовала лишь потому, что жила на отшибе. И хоть все это сохранилось по-прежнему — он теперь ее не только крепко любил, но и очень ревновал.

Ничего этого Ульяна не знала. Как не знала и того, что через все это ее Петр шел то стойко, распрямляясь физически и духовно, с поднятой головой — окрыленный любовью Мори. А то, кляня судьбу, постыдную свою слабость и зависимость, сам осуждал и казнил себя суровее всех. Особенно когда его обжигала, словно кипятком изнутри, вдруг до предела обнажавшаяся мысль о том, ч е г о  они с Морей в душе ждут, на  ч т о  тайно надеются. «И ведь некоторые, небось, только это одно и видят? — сокрушенно думал он. — Аленка, правда, пока молчит, но тоже порой взглянет так, словно ты не отец, а какое-то заморское чудище… Ведь уж почти не разговаривает: «да, нет, сделаю, не могу — уроки…»

Тогда он сутулился, как старик, уж не держал гордо и прямо голову, а низко ронял ее.

В конце очень снежного и вьюжного февраля вдруг выдался необыкновенно ясный солнечный день, но с таким лютым морозом, каких не было и в январе.

Продрогший на обходе Петр сидел за столом, обедал. Алена, торопясь в школу, впопыхах подставила ему огненный борщ; стыл он, жирный, в глубокой алюминиевой миске, медленно; и Петр — уже обжегшись — не столько ел, сколько дул на зачерпнутую ложку или, сердито косясь на мечущуюся по комнате дочь, с подчеркнуто быстрым трезвоном помешивал — словно нетерпеливо сбивал сливки.

В это время в сенях послышался топот ног, прихваченная холодом дверь шумно отклеилась и, вместе с клубами пара, в будку бесцеремонно ворвалась запыхавшаяся, перепуганная Пряслова, уже давно сюда не заглядывавшая.

— Петя… Петр Матвеич — скорее одевайся и собирай инструмент! Хотя инструмента и у меня хватит! — одышливо выкрикнула она еще с порога. И, лишь переведя дух, шагнула внутрь дома и запальчиво досказала, остановившись посреди комнаты: — Рельс лопнул! Пошла и я в обход прямо после того, как проводили мы наливной поезд, иду и вижу, что все рельсы высветлены солнцем и морозом одинаково, ровно, а у этого что-то посередке не то, подозрительно мне — солнышко вроде упало на узенькое поперечное стеклышко и изломалось, искрится… Подошла, нагнулась: так и есть, не выдержал тяжеловесного состава и мороза, треснул рельс! И сразу бегом — к тебе! Пожалуйста, скорее, Петя… то есть Петр Матвеич!!

— Ну и чего ж ты так гомонишь и полыхаешься? Аж себя не помнишь?! — пристально глядя прямо в глаза Море и продолжая медленно помешивать ложкой в миске, сказал Петр. — Успокойся: сейчас заменим, умеючи это недолго!