И хотя полчаса назад Петр был согласен на все, лишь бы не расставаться с Морей навсегда, явно царившие здесь уютная домовитость, незыблемость и покой, когда сам он мечется и горюет, как неприкаянный, сразу насторожили его, а в усталых глазах опять зябко засквозила ревнивая тоска. «Ведь в горницу ни разу не пустила! — с внезапно шевельнувшейся обидой подумал он, вспомнив, что она столь упрямо и усердно охраняла свое «честное вдовствование», что в дом к ней он не мог заглянуть. — Не приглашала погреться даже в стужу — когда совсем возле крыльца пилил и колол ей для топки старые шпалы… И, стыдно сказать, даже потчуя иной раз свежей пышкой, не звала к столу, к чаю, а неизменно выносила ее, как батраку или нищему, за порог своего дома… Да и сейчас, наверное, давным-давно видит и наблюдает, упрямая, в прозоры рассохшихся своих травяных занавесок, а выйти не соизволит! Может, даже ждет, чтоб я покорно постучался, как просящий милостыню, к ней в окно? Выдь, мол, на час: дело есть…»

И тотчас же, точно в ответ на его мысленные упреки, высветленная охрой дверь широко распахнулась и из черного провала сеней показалась Марина. В броском цветастом платье с коротким рукавом и затейливом городском фартучке, она показалась ему такой благополучной, ухоженной, вполне счастливой и вроде даже пополневшей, что сердце ему сразу защемило от знакомого и видно уж неизбывного смешения радости и ревности. «А ведь такая «моя» Моря, красивая и нарядная, пожалуй, может подойти сейчас и совсем запросто сказать мне такое, что враз тогда, несостоявшийся ставрополец, задохнешься «от счастья» полного освобождения, — успел подумать он иронически и ревниво: — «Спасибо, мол, тебе, Петя, за все доброе, не пеняй и ты на меня, если чем обидела, а сейчас великодушно пожелай мне счастья: выхожу я, дескать, замуж за незнакомого тебе дорожного техника!» Времени ведь не мало пробежало после нашей последней встречи, и сколько воды утекло?!.»

Но долго раздумывать Петру не пришлось. Марина молодо соскочила с крыльца и мужским размашистым шагом, торопливо, направилась к нему.

— Вот работничек, вот мой помощничек золотой! — подходя к нему вплотную, вся светясь и сияя нескрываемой радостью, как ни в чем не бывало, похвалила она. — Ска-ажите на милость: да ведь он опять почти весь верхний кювет подрезал и вычистил! Подумайте, какой заботливый! Ну, спасибо, Петя… Ну я очень, очень рада, что ты это сделал…

— Мастеровому человеку без дела не терпится, — сказал он, испытующе глядя на Марину. И чтоб скрыть свое радостное смущение, и недоверчивое еще свое изумление, Петр тоже как ни в чем не бывало, точно они разошлись лишь вчера, даже немножко небрежно спросил у нее: — Ты чего это сегодня светишься и сияешь, будто именинница? И вырядилась во все новое!.. Фартучек на ней фирменный: то ли нейлоновый, то ли перлоновый… А карманы-то, карманы-то, какие преогромные!..

— Вы смотрите! — даже руками всплеснула Марина. — Нет, подумайте только! Все как есть успел забыть: и то, что сегодня мой день рождения, и что в платье этом… гуляла с ним «бабьим летом»… Впрочем, что же это сама я запамятовала и стою?! — опять всплеснула она полными обнаженными руками. — Надо ж нам хоть чуток отметить и день моего рождения, и то, что ты опять помог мне… Ну, погоди тут, а я одним мигом в горницу сбегаю…

Она и в самом деле вернулась очень скоро: прибежала раскрасневшаяся, с небольшим круглым графинчиком домашней вишневки в одной руке и чайным граненым стаканом — в другой. И едва Петр успел подумать как она сегодня необычна, ласкова и мила, — она налила до краев густую рубиновую наливку в стакан и широким, нарочито церемонным жестом, с подчеркнуто низким поклоном подала ему:

— Пей за мое и свое здоровье!

Принимая угощение, он снова подумал какая, в самом деле, красивая сегодня его Моря в каждом движении, даже в шуточном, но не утерпел и вслух с усмешкой сказал:

— Опять, стало быть, потчуешь только за порогом, как батрака? Никак, значит, не выговаривается у тебя и сегодня: мой дом — твой дом?!. Ну к что ж: давай наполняй и свою лампадочку! — кивнул он на оттопыривший жесткий большой карман фартука кургузый зеленоватый стакан.

— В этот раз непременно и себе, — согласилась она, ничуть не выламываясь. И, налив до половины свой маленький кривой стаканчик, даже задорно добавила: — Затем я эту «лампадочку» и прихватила!

— Про день твоего рождения я не забыл, а попросту не знал… Ну, здравствуй, именинница, сто лет и будь счастлива! — от души сказал Петр и одним духом выпил ароматную, тягуче-сладкую и, одновременно, терпкую, ничем не крепленную, лишь чуть отдающую своим естественным спиртным духом наливку. И, подождав пока справится с ней Моря, щедро похвалил: — Царский напиток! Твою вишневку только на свадьбе пить!..

— А я, может, и готовила ее осенью к свадьбе, да видно не судьба мне… А наливке не прокисать же даром?!. — притворно-весело и даже с задорцем сказала она. Но потом, порядочно помолчав, вдруг совсем уж грустно добавила: — Пе-етя, а мне ведь сегодня уж тридцать семь исполнилось!..

— Мо-оря, а мне ведь скоро аж сорок семь сту-ук-нет! — в тон ей жалостно протянул Петр. — На полную, значит, десятилетку побольше!!

Получилось это так потешно, что сам он невольно рассмеялся. А Марина сдержанно разлила остаток наливки, вынула торчащий из другого кармана увесистый кусок пирога и, отломив себе лишь уголок, протянула его Петру. И только тогда задумчиво и как-то очень снисходительно улыбнулась. Точно давала заранее понять, что она здесь мудрее и знает ему неведомое.

— Да мужчине что сделается? — сказала она. — Было б здоровье… Если издавна считают, что «бабий век — сорок лет», то столь же издавна повелось считать мужчину в сорок пять чуть ли не молодцом…

— Конечно, почти юноша, — снова расхохотался Петр. Но, взглянув повнимательнее на задумавшуюся Марину, он заметил в этот раз даже морщинки в уголках глазниц. «И вовсе она не пополнела, а скорее даже похудела, и вид у нее очень усталый, — подумал он. — Наверное и ей нелегко далась эта окаянная наша «выдержка характера»?» И одолеваемый нежностью и жалостью к ней, он уже с наигранной веселостью добавил: — Так, может, пройдешься сегодня, именинница, со своим «юношей» на его посадки взглянуть? Ты знала, что я почти неделю с ними канителился — за тебя и за себя слово сдержал?

— Догадывалась…

— И не подошла? И не ждала?

— Нет, ждала… А если рассказать, как ждала — можешь не поверить…

— Ну-ну! Так уж и не поверю… Так пройдемся на них взглянуть? А то я, признаться, к стыду своему тоже их ни разу не проведал…

— А не поздно сейчас?

— Да еще семи нет! А теперь и в девять не темно.

Он не сомневался, что она откажется наотрез. Но сегодня, как видно, ему решительно ничего не удавалось предугадывать.

— Ну, если успеем — можно и сходить, — неожиданно просто согласилась она. — Вот только графин отнесу и платком покроюсь…

Солнце клонилось к западу, а они все бродили по цветущему Черемуховому логу.

Вначале они не спеша осмотрели весенние посадки Петра. Это были совсем не те новые породы, об укоренении которых они так размечтались зимой. На прежде голом бугорке вновь зеленели строчки самых обычных липок и топольков; и из трех десятков корешков хорошо принялись чуть больше половины, а почти каждый третий саженец сиротливо покачивался на ветерке вовсе без листвы. Но ожившая Марина с наслаждением вдыхала вечернюю свежесть и с неподдельной радостью говорила Петру, что и от его былинок, с их клейкими листочками, уже ощутимо тянет душистой смолкой и чем-то сладко знакомым еще с детства, неуловимым.

— Такой воздух и леснику понравится! — внутренне ликовал Петр. — А ты еще не захотела осенью сюда пройтись…

У почти облетевшего на ветерке вишенника Марина приостановилась и, как показалось Петру, с многозначительной медленностью обратила его внимание на осыпающийся на землю вишневый цвет.

— Взгляни, Петя: будто в первый зазимок землю-то сплошь припорошило! — с какой-то дрогнувшей грустинкой в голосе, сказала она. И, помолчав, добавила: — Ведь знаю, что иначе не может быть, а всегда мне вроде не по себе делается, когда вижу вишневый цвет на земле.