«Умница! Ну-у… молодчина!!» — пронеслось в мыслях обрадованного Петра. Но вслух он, не теряя достоинства главы семьи, твердо и веско сказал:

— Верно… Тем более, что и в дистанции идут крепкие разговоры о том, что наши путейские будки доживают свой век… А по некоторым передовым магистралям, как слышно, многие обходчики уж кое-где полностью покинули свои будки… Доставляются они теперь к месту работы и обратно специальным транспортом, а живут, как и прочие линейцы, в путейских городках…

И тут внимательно слушавшая Моря легонечко, но как-то очень многозначительно потолкала его в бок, и, проследив ее взгляд, Петр разом оборвал себя на полуфразе.

На тропке менее крутого левого берега лога, сплошь поросшем низкорослым кустарником, смутно белели две фигурки, словно о чем-то совещавшиеся. Но вот они осторожно спустились вниз, и уже стало ясно, что это парень и девушка. Оба легко перепрыгнули через ручеек, и еще неуловимо сразу стали похожи на кого-то знакомого и уже невольно вызывали более пристальное внимание. А через минуту, когда таинственная пара оказалась вся освещенной мягким ласкающим светом луны, он уже не сомневался, что это Виталий Пряслов и его Алена.

Петр стремительно повернулся к Прясловой, чтоб немедленно предупредить ее. Но и это было уже ненужно: Марина, не поднимаясь на ноги, явно испуганно отодвигалась в глубь тени, стараясь знаками показать ему, чтобы и он скорее сделал то же самое и даже несколько раз выразительно прижала палец к губам: «Молчи, мол, молчи ради бога: не произноси ни слова!» И Петр невольно торопливо ей подчинился и сам смутился так, словно это не он свою дочь Алену, а она увидала его в Черемуховом логе поздно вечером и не одного.

Виталий и Алена, держась за руки, о чем-то возбужденно рассуждая, прошли наискось от них всего метрах в тридцати — освещенные сбоку яркой луной, с посеребренными оттого затылками, и посеребренными профилями. Сколько-то времени, судя по голосам, покружили где-то выше и наконец сообща, громко обсудили и облюбовали себе местечко по другую сторону именно того, островком разросшегося, куста лещины, у которого уже не жива и не мертва тряслась сразу оробевшая Марина.

Усевшись поудобнее, они опять громко и возбужденно заспорили, видимо нетерпеливо продолжая давно начатый разговор. Первым очень ревниво задал вопрос Виталий:

— Да неужели ты, Аленка, всерьез полагаешь, что запрограммировала себе этот взгляд навсегда? А я так просто убежден, что очень скоро настанет время, когда и ты многое тут поймешь совсем иначе, с гораздо большей широтой взгляда…

— Нет, нет и еще раз нет: я этого ни за что им не прощу, никогда не забуду! — отчетливо послышался в, ответ чистый, словно тщательно процеженный сквозь частые ветки куста, голос Алены. — Ведь кружились они возле матери, точно воронье, годами: все смерти ее дожидались! Кто в этом сомневается?

— Не надо, Аленка, так… ортодоксально, — умоляюще попросил ее ломкий басок Виталия. — Ну ты скажи хоть самой себе по совести: разве от этого она умерла? Видно уж вообще так: где любовь — там и смерть! И любовь — чувство не рациональное.. Вспомни-ка хорошенько великого Гоголя и его Андрия!..

— Да брось ты, Виталька, хоть в откровенном разговоре со мной, эти свои неизменные литературные ассоциации! — уже с нескрываемой злостью одернула его Алена. — Мало, наверное, тебе, что без конца щеголяешь на уроках Вер Иванны! Мне еще процитируй, что: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте»…

— Ну и что: бессмертные строчки! — мягко, но упрямо сказал Виталий.

— Да то, что пусть хоть они и разбессмертные, а уж надоело мне без толку говорить об одном и том же… Потому, что получается у нас: поп свое, а черт свое!.. Тоже, называется, нашел мне Ромео и Джульетту? Ведь у отца уж лет пять как… серебрится снегом голова! Да и у твоей мамаши — рассмотрела я еще прошлой зимой, когда рельс меняли! — несколько седых волосков на висках… Вот уж воистину: седина в голову, а бес в ребро! — не удержавшись, злорадно засмеялась Алена.

— Ну вот, а еще утверждаешь, что у вашей сестры, девчат, зрелость мысли наступает примерно лет на пять раньше, чем у нашего брата, ребят, — с нескрываемым сожалением сказал явно опечаленный Виталий.

Ему, очевидно, очень хотелось показать себя не зеленым мальчиком, а рассудительным мужчиной, чтоб его девушка не только крепко-накрепко знала как хорошо и верно умеет любить он сам, но и как зрело и хорошо он понимает любовь вообще. И он явно переживал и маялся, не зная как это поубедительнее выразить. И вдруг, собравшись с мыслями, с искренним изумлением спросил:

— Да неужто ты, Аленка, начисто забыла что читали мы с тобой недавно про эту самую позднюю, самую последнюю любовь у Тютчева?

Он долго и терпеливо выжидал ее ответа и, не дождавшись, видимо уже сомневаясь, что она должным образом помнит столь поразившие его строчки, он медленно, почти нараспев и как-то очень проникновенно выговорил:

— Вот как зарегистрируются они вперед нас — вот тогда тебе и засияет этот вечерний свет…

— Аленка, пусть… Ведь дядя Петя вовсе не плохой человек, а просто какой-то страшно невезучий, он даже очень хороший человек…

— Как это: пусть?! А мы? И как же ты тогда своего хорошего дядю Петю станешь величать: дядя-папа? Или это будет для тебя веский предлог, чтоб разойтись, как в море корабли, нам самим? — И уж без всякого перехода, она вдруг сердито заключила: — Вот моя точка зрения…

— Не точка, а «кочка»: из-за этого мы не можем расстаться, — торопливо и запальчиво сказал юноша, даже с внезапной хрипотцой в голосе. — И вообще, такой подлой акции лично от меня никогда не последует!.. Ты слышишь: ни-ико-огда!!.

Дальше, как видно, уже не надеясь на убедительность своих слов, уже исчерпав их силу, огорченный юноша обнял девушку, потому что послышались звонкие шлейки по рукам и Алена нарочито сердитым голосом выкрикнула: «Да брось ты, Виталик, свои обнимательные рефлексы! И ведь вечно он так: вперед расстроит и разозлит донельзя, а потом уж дает волю своим обнимательным рефле…»

И сразу же звонкий девичий голос Алены оборвался на этом ее «рефле», на полуслове, точно кто-то, возмущенный ее несправедливыми словами, немедленно зажал ей рот ладонью. Но, скорее всего, они целовались, потому что пауза эта, как показалось Петру и Марине, длилась невероятно долго, пока им опять вдруг не ударил в уши счастливый, слегка приглушенный смех и следом не проговорила Алена все тем же притворно сердитым голосом:

— Ну, всегда-всегда ты, Виталик, верен себе: как видишь, что уж не хватает у тебя разумных доводов, — так вместо того чтоб полностью согласиться со мной, ты всегда стараешься поскорее замазать спор поцелуями! — И, наверное, чтоб скрыть возникшую неловкость, она тут же преувеличенно испуганно воскликнула: — Ба-атюшки: роса-то какая незаметно выпала! Надо нам, Виталик, скорее отсюда выбираться… Пропали теперь мои замшевые туфли!

— А ты разуйся…

Она, наверное, немедленно послушалась его совета, разулась, потому что лишь спустя несколько минут бережливая Алена снова очень озабоченно, даже с тяжким горестным вздохом заметила:

— Ну… туфли и чулки теперь спасу, а вот платья… моего любимого белого платьица все равно не убережешь: на кустах ведь росы не меньше, чем на траве! Говорила ведь тебе, что не надо нам на этот бок перебираться. Как будто он никогда луны не видел…

Виталий точно только этого упрека и ждал.

— Давай я тебя понесу, — сказал он.

И, наверное, не ожидая согласия, тут же приподнял ее, потому что Алена разом дико и радостно завизжала и следом все тем же деланно сердитым голосом громко выкрикнула:

«Ой, опусти, Виталик, немедленно! Слышишь?! Ой, да уронишь же ты, сумасшедший, меня или надорвешься!.. Во мне ведь почти четыре пуда…»