В раздражении и запальчивости, он легко выпалил в Марину свою старую угрозу, но едва это проговорил, сам ужаснулся и невольной грубости своих слов и тем, что опять ненароком ворошит, да еще в такую ранимую минуту, ее давнюю обиду. Он ждал ее ответа с нескрываемым волнением и страхом, уже невольно ежась от мысли, что она опять молча повернется и уйдет. И ей, как видно, очень неприятно было это напоминание о их длительной прошлогодней ссоре, давней и так хорошо изжитой, она даже зябко передернула плечами. Но, тем не менее, на опухшем от слез лице ее мелькнуло подобие какого-то оживления, точно вдруг сверкнул перед ней в темноте единственный выход. И следом она глухо, прерывистым сдавленным голосом сказала:

— Выезжай, Петя, не мешкая… И правда, что ж тебе теперь здесь оставаться — уезжай к брату!.. Оно, может, и взаправду так-то легче обернется: с глаз долой и из сердца вон…

Расстались они, как в тумане, точно в дурном сне. Опешивший от ее жуткого откровенного совета «выехать, не мешкая», Петр даже не помнил, что же такое он сказал ей еще при самом расставании, отчего она опять горько заплакала. Кажется, он только всего и спросил: о ком же она теперь больше всего хлопочет? И только пройдя треть пути до своей будки, немного остыв, он вспомнил и пожалел, что не только не поцеловал ее, не сказал спасибо за все доброе, но и вроде не сказал даже ей, женщине, тоже страшно расстроенной и убитой, ничего по-мужски бодрого, не протянул руки, даже не пожелал спокойной ночи…

Подавленный, как никогда уставший, очень расстроенный и мрачный, домой он брел тяжелой шаркающей походкой, уж не держа голову прямо, сутулясь точно старик.

Медленно подойдя вплотную к будке, он увидел, что наружная дверь плотно притворена и, значит, закрыта на крючок, а Алена дома и преспокойно спит, И так что-то опостылела ему и будка и эта уж бессмысленная теперь необходимость опять по-воровски, через окно, добираться до своей жесткой койки, что он даже рукой махнул. Уверенный, что сна теперь все равно не дождешься, он отошел от крыльца метров на семь и грузно опустился под кленом на широкий, годами служивший для хозяйственных нужд чурбак.

Долго сидел, низко уронив взлохмаченную голову, и впервые в жизни мрачно чувствовал он, что неуютно ему стало и тесно, и тоскливо, как стареющей женщине. Наверное потому, что и он, как недавно Моря, — все бесплодно старался додумать, чем же и когда прогневал он свою судьбу, что она так беззаконно с ним поступает? Быть может, когда вернулся он из госпиталя контуженный, как говаривала Уля «сам себе не радый» и вина его в том, что вдруг трепетно потянуло их друг к другу? Или уже много позже, после беды с Улей, когда невольно и страстно полюбил он потом иную женщину, его женщину, эту славную своенравную и суеверно-робкую Морю?

Так разве можно беззаконно казнить, хоть и самой судьбе, за то, что человек полюбил человека! По-настоящему полюбил!!.

Смутно понимая, что не теперь, не сейчас ему решить это, так упорно ускользавшее от осмысления, он продолжал упрямо и мрачно стараться додумать все разом до конца: и внезапное отдаление, даже почти отчуждение Мори, и свою судьбу. И в его уставшем, полузаснувшем мозгу разом зароились вопросы один другого сложнее. Он уже беспощадно упрекал себя в том, что не оценил, не вытерпел до конца доброту и жалость Ули. И, что греха таить, порой видел в ее уступчивости и покладистости, в ее доброте и душевной мягкости лишь слабость, даже безвольную, обреченную расслабленность. Да и вообще-то он, как и многие, не всегда в доброте видел обаяние, а что это самое драгоценное качество человеческого характера, — не понимал, кажется, вовсе.

А вот теперь наконец понял и потому-то особенно больно горько сознавать и вспоминать, что Уле он, кажется, все старался дать понять, что ему больше по душе суровость, особенно в последнее время… Вот, должно быть, потому он и казнит так бесперечь себя за то, что не сказал ей эти шесть букв, не успел промолвить свое последнее искреннее «прости»; и даже за то, что буквально ни разу не удалось ему увидеть ее потом и во сне… А ведь сны грезятся ему почти каждую ночь, но почему-то заполняет их неизменно — только Моря…

И тотчас же, точно в ответ на его горькие сетования, дверь будки широко распахнулась и на сильно освещенное из окна крыльцо вышла Уля. А в доме свет горел так ярко, празднично, что даже при луне заметно пламенел он на правой щеке Ульяны и красивым отблеском, как звездочка, искрился на гребне в ее густых вьющихся волосах. И хоть, кажется, понимал он, что это ему лишь приснилось, что Ули теперь нет и он может увидеть ее сейчас, к сожалению, только так, не въявь; но и во сне он был очень благодарен ей за то, что приснилась она столь юной, цветуще здоровой и не обиженной, сердитой, а, напротив, очень довольной, доброй.

Она, кажется, тоже еще не совсем пришла в себя от сна и лишь сейчас просыпалась на крыльце. Ей, вероятно, вспомнилось что-то недавнее, веселое и приятное, так как она с томной улыбкой всмотрелась в луну, сладко потянулась перед ней и приглушенно, счастливо засмеялась.

Но он ничуть не осудил ее за этот непонятный и, немного неуместный, счастливый смех — она ведь могла и не знать о сегодняшней его беде? А осудил лишь за чересчур высоко обнаженные полные ноги, — точно у са́мой голенастой городской модницы! Да и эта трикотажная сорочка тоже чересчур плотно приклеивалась к ее очень пышным формам, а полная, но девически упругая грудь ее торчала уж и вовсе вызывающе, почти порочно.

Однако он умышленно промолчал об этом, теперь догадливо воздержался от любого сурового слова, не без тайной мысли, что она сейчас, быть может, скажет ему что-то сама. И опять она, точно в ответ на его мысли, тотчас же испуганно вгляделась в его сторону и, узнав, с изумлением проговорила:

— Ты почему, отец, не ложишься и сидишь здесь, на чурбане? Почему не спишь ночью?

Петр не знал, спал он или нет: когда Уля вдруг заговорила с ним голосом Аленки, он невольно насторожился, уже сомневаясь, сон все это или явь. Он сделал над собой усилие, чтобы очнуться совсем, но тут внезапно Уля исчезла, а лунный свет, ярко освещенное из окна крыльцо, пламенеющая от него щека и даже звездочка на гребешке — все это каким-то чудом осталось, как во сне.

Только вместо Ульяны на крыльце теперь стояла его Аленка и, пожимаясь от ночной прохлады, тревожно допытывалась:

— Ты почему, папа, не спишь? Что-нибудь страшное на дороге случилось?

Окончательно поняв, что он из своего летучего сновидения опять вернулся на землю, к своей неизживной беде, он невольно с сожалением взглянул на луну, на слабо мерцающие в ее свете звезды, будто он только-только побывал там и его насильно вернула оттуда Аленка.

О, как ему захотелось в этот миг начистоту поведать дочери почему он не спит, по-человечески сказать ей, что страшное в эту лунную ночь случилось не на железной дороге, а претерпела, кажется, уж окончательное, непоправимое и страшное крушение вся его жизненная дорога… Кому ж это сказать, как не ей? Ведь она его любимая и единственная дочь; и она давным-давно так его не называла: отец, папа! Но это было только один миг, а в следующий досужая память уже без спроса и молниеносно подсунула ему непоколебимую, как выразился Виталий, «кочку зрения» Аленки…

Когда он, минуту спустя, снова посмотрел на землю, на крыльцо, его взгляд упал на все еще ждущую ответа дочь и он даже короче, суше и холоднее, чем хотелось ему сейчас, сказал ей:

— Иди и спи спокойно. А на железке пока все в порядке, ничего на дороге не случилось…

Нетвердо ступая босыми ногами, даже пошатываясь, Аленка молча и удовлетворенно сошла со ступенек крыльца. Медленно скрылась за углом дома. Через минуту, обойдя его кругом, бесшумно появилась с противоположной стороны. Сонно зашла на крыльцо и с минуту рассеянно постояла на нем — вся залитая неверным лимонным светом: видная, крупная, ладная. Повернувшись к луне, с хрустом потянулась перед ней. Опять сколько-то времени с томной, все более и более иронической улыбкой всматривалась в ее загадочный лик: быть может, уже сомневаясь спросонок чтоб можно было прошагать по ней землянам, людям. По-видимому, уже досыпая на ходу, снова вспомнила что-то очень приятное, тоже как-то связанное с луной; и, уходя в будку, опять приглушенно и счастливо засмеялась. И наверное без минуты промедления улеглась досматривать свои сладкие сны, потому что свет в окне мгновенно погас.