Когда закон в редакции, предложенной мной от Комиссии, через Думу прошел, крестьянские депутаты поднесли мне за это благодарственный адрес и потом не раз меня в свою группу приглашали для обсуждения с ней других недостаточно для них ясных вопросов. Это произошло между прочим и в феврале 1917 г. Прохождение этого закона было примером того, как можно многое улучшать, исходя из того, что уже существует, без резкой ломки. Конечно это не всегда возможно и даже желательно. Бывает застарелое зло, которое надо вырвать с корнем и сразу, как сгнивший зуб; такова была личная зависимость крепостных крестьян от помещика. Но сама необходимость подобных приемов является только расплатой за то, что нужная реформа пришла слишком поздно. Нормальная эволюция государства может обходиться без этого.
{367} То, о чем я сейчас рассказал, сохранилось в стенографических отчетах 4-ой Государственной Думы за 1916 год. Но я хочу в связи с этим припомнить и другую попытку, которая, по некоторым причинам, мне особенно памятна, и от которой следов не осталось. Изучая тогда проблему крестьянства, я столкнулся с аграрным крестьянским вопросом, которого не коснулась реформа Столыпина 9 ноября 1906 г. Проведенная в порядке 87 ст. она была превращена в закон в 3-ей Государственной Думе. Но этот закон не все разрешал; у крестьян оставались "надельные земли" и особое на них законодательство. Мне пришло в голову, что и этот вопрос можно было разрешить до конца, не внося резкого потрясения в то, что существовало. Я об этом сделал доклад в петербургском Юридическом Обществе, где один из специалистов по крестьянскому законодательству прис. пов. А. А. Леонтьев меня благодарил за то, что я поставил этот вопрос. Тот же доклад я прочел и в Московском Юридическом Обществе.
Это заседание совпало с днем убийства Распутина; из-за этого доклада я должен был уехать в Москву, несмотря на просьбы Юсупова и Пуришкевича быть в этот день в Петербурге. Об этом можно найти в воспоминаниях их об убийстве, и особенно в моих к ним дополнениях ("Соврем. Записки", № 34). Потом все слилось в моей памяти в один эпизод. Самый мой доклад был напечатан в "Вестнике гражданского права", в декабре 1916 и январе 1917 г.
Укажу, в чем его сущность. Так как такие вопросы революция стерла, то моего тогдашнего доклада без пояснения сейчас было бы невозможно понять.
Крестьяне в России были не социальным классом мелких землевладельцев, как повсюду в Европе, а замкнутым "сословием"; они подлежали действию особых законов в сфере гражданских их прав, их {368} права на землю, наследственных прав, семейной собственности и других проявлений так называемого "трудового" начала, которые выражались в обычном их праве, для них одних иногда заменявшем законы. Все эти особые права были связаны с "личностью" т.е. с принадлежностью к "крестьянскому сословию" и распространялись на все их гражданские отношения. Мой план был перенести все эти "особые права" с личности крестьянина на объект его собственности, т.е. на его "надельную землю". Как раньше наше законодательство знало особые земли: майораты, заповедные земли, для ограждения крупного землевладения от распыления, так я предлагал подчинить все "надельные земли" особому законодательству, имеющему специальную цель охранять на них "мелкое землевладение" - и "трудовое начало". Владение надельной землей перестало бы тогда быть привилегией крестьянского сословия. Все, кто приобретал эти земли, на них должен бы был подчиняться этим специальным социальным законам.
Зато вне этих земель и крестьяне во всем подлежали бы общему праву. Словом "сословное" законодательство превратилось бы в "социальное", для определенной социальной цели, но только на определенной земле. Я в конце своего доклада так формулировал свое понимание желательных приемов нормального законодательства.
"Прежде всего нельзя не признать, что предлагаемое решение есть решение радикальное. После проектированного комплекса реформ не будет больше сословного крестьянского законодательства; может не быть больше и крестьянского сословия. Популярный лозунг эпохи - уравнение крестьян в правах с другими сословиями - будет осуществлен в полной мере; если бы даже не был уничтожен самый термин "крестьянин", то за ним сохранилось бы только бытовое значение, только профессиональная {369} этикетка, подобная слову "рабочий". Крестьянство не будет иметь ни сословной организации, ни сословных привилегии и правоограничений; равноправный со всех сторон, ничем от других не обособленный, крестьянин превратится в полноправного обывателя. Таким образом, в смысле радикализма эта реформа не оставляет желать ничего большего...
Но это только одна ее сторона: другая - и это я особенно подчеркиваю, - заключается в противоположном свойстве. Радикальная по идее, она на первых порах будет совсем незаметна, не вызовет никаких потрясений. Все останется по-старому, на прежних местах...
Крестьянин, который по своему сословному признаку подлежал особому гражданскому праву, останется и теперь ему подчиненным, но уже только как собственник надельной земли; этому же праву будут подчинены и все другие собственники такой же земли. Но зато вне надельной земли крестьяне будут подчинены общему праву; и мы видим таким образом, что при всем своем радикализме намечаемая реформа по способу своего проведения является консервативной; она стремится ничего не ломать, хочет, чтобы крестьянство почувствовало не потрясение, а только одно облегчение. Даже в том, что эта реформа дает нового, в превращении сословного законодательства в социальное, даже в этом сказывается не смелый порыв законодательного творчества, которое открывает новые пути и дороги, а уступка напору жизни, запоздалая регистрация того, что давно уже началось совершаться. И это-то дает право сказать, что реформа на предлагаемых здесь основаниях не является преждевременной; она давно созревший и доношенный плод".
Я привел эту большую цитату, так как она единственный случай моего давнишнего profession de foi.