Через несколько дней после моего приезда в Москву пришел Плевако и принес полученное им из Шуи письмо. "Оно относится к вам", - сказал он. Это был отголосок процесса. Письмо было написано на пергаментной бумаге, славянской вязью, как писали прежде богослужебные книги. По содержанию это была благодарность Плевако за защиту в Шуе. Не знаю, кто сочинил это письмо, но я заподозрил в этом участие моего "старца". В его представлении я был послан Плевако; вероятно телеграмма, которой мы из Шуи с ним обменялись, дала такому предположению повод. Я из этого длинного письма запомнил две фразы. "Вам, г. Плевако - говорилось в нем, - отпущено от Бога семьдесят лет, более или менее, а в доверенном вами из "состава его личности" видится юношеский возраст". Наконец последняя: "Шуя и вся окрестность, как гром гремит: вот как безденежно защищал Московской Плеваки помощник".

{248} Чтобы с этим покончить, скажу несколько слов о другом процессе, связанном с этим. Я получил письмо от начальника Шуйской тюрьмы, что у него содержится арестант, которого будут судить за бесписьменность, как "непомнящего родства", и который просил меня приехать его защищать. Он прибавлял, что его просьбу поддерживает старец, с которым я познакомился на процессе "красной смерти". Обвинение против "непомнящих родства", т. е. тех, кто не хотел открыть своего имени, были чисто формальны. Никто не спрашивал о мотивах сокрытия имени.

Раз он его не открывал, то можно предполагать было худшее: что он может быть беглый каторжник, и таких "непомнящих" ссылали в Сибирь на поселение. Когда-то Н. В. Муравьев писал в "Русском вестнике" статью об этом массовом и курьезном русском явлении. Мне стало ясно, что это "бегун", раз ему покровительствует старец, и я не хотел ему отказать. Но как можно было его защищать? Вспомнив, что Плевако мне говорил о "либеральности" Сената, мне пришла такая мысль. "Непомнящих родства" карают потому, что не знают мотивов молчания и их предполагают преступными. А что если суд мотивы эти узнает, и они не будут преступны? Бегуны не считаются "особо вредной" сектой и за одну принадлежность к ним пока не карают. А тогда, если вера их запрещает им открывать свое имя - можно ли их за это карать? Конечно, сам Суд не решится на себя взять оправдание. Это дело Сената, как толкователя законов. Дело же низших инстанций установить только факт, т. е. в данном случае мотивы молчания. Я собирался применить тот принцип, который когда-то внушил мне Плевако. Показания подсудимого можно отвергать только, если они или не правдоподобны или противоречат фактам дела. Если нет ни того, ни другого, им должно верить.

Я приехал накануне в Шую, повидался с подсудимым, который оказался очень толковым. Он мне обещал объяснить суду, почему он не {249} может открыть им своего имени, заявить, что по его убеждению, со времени церковной реформы люди приняли печать Антихриста. Но обещал говорить это вежливо, без укоризны, с полным уважением к их судейскому верованию. На всё это он легко согласился; очевидно, он был не фанатиком, а просто к своей вере привычным. Я вошел в зал, когда шло заседание по другим делам. Были те же судьи, что на "красной смерти". Они смотрели на меня с изумлением: все дела так ничтожны, кого же я приехал защищать? Во время перерыва меня пригласили в совещательную комнату и расспрашивали, что мой приезд означает? Я им объяснил. Я не буду для подсудимого просить оправдания. Всё это я буду делать в Сенате, но первую инстанцию я прошу позволить подсудимому объясниться и записать показания его в протокол; суд может найти, что эти мотивы не оправдание, это дело его. Я же защищать подсудимого буду в Сенате. Судьи заинтересовались такой постановкой вопроса и только просили меня принять меры, чтобы подсудимый не увлекся и не наговорил лишнего, чего они не могут допустить по отношению к Церкви.

Когда началось заседание, я просил записать в протокол, что подсудимый меня уполномочивает принести на приговор суда апелляционную и кассационную жалобы и поддерживать их в Палате и Сенате. На традиционный вопрос о виновности, я посоветовал подсудимому признать факт вины и тогда председатель, по установленной практике, предложит ему дать объяснения. Всё обошлось благополучно. Подсудимый без утайки всё рассказал, объяснил, что он считает себя "православным", что судьи смотрят иначе и покуда они смотрят иначе, он им своего христианского имени не имеет права открыть. Иногда председатель считал себя обязанным его останавливать, напоминать об уважении к властям, и старик тогда извинялся, если в чем согрешил, и признавал себя обязанным властям {250} подчиняться. "Вы же, власти, поступите со мной, как хотите, я за всё буду своего Бога благодарить".

Он произвел впечатление, но дело окончилось не так, как я надеялся.

В своей резолюции суд признал его виновным, не вошел в обсуждение мотивов молчания, как к делу не относящихся, но в виду преклонного возраста подсудимого, постановил, вместо ссылки на поселение, заключить его в богоугодное заведение. Я проверил у секретаря и убедился, что протокол был составлен правильно. Я собирался всё-таки принести апелляционную жалобу, когда вдруг в Москве получил от подсудимого письмо, в котором он меня извещал, что благодарит за защиту, но приговора не хочет обжаловать и с ним мирится. Так это любопытное дело развязки не получило.

Перехожу теперь к самому интересному процессу из той же категории сектантских дел. Не колеблясь скажу, что хотя в нем не было ничего загадочного, но с бытовой стороны это было самое захватывающее происшествие. Это так называемое дело о павловских сектантах. Оно слушалось несколько позже, когда защита для дел подобного рода была нами организована. Слушалось в Харьковской палате, в городе Сумах, и защита была представлена харьковской адвокатурой.

Но они обратились и к Московской организации, и от нее поехали я, Муравьев и Тесленко. Дело состояло в том, как сообщали газеты, что толпа сектантов, живших в этой местности, набросилась на православную церковь и разнесла ее вдребезги: поломала иконы, утварь и все священные предметы. Узнав про это, другая толпа уже православных кинулась на сектантов и избила их до полусмерти. Уцелевшие были переданы суду по 210-й статье Уложения о наказаниях. Факт был налицо и был непонятен. Сектанты этой местности были мирные люди, штундисты, которым такие эксцессы не были свойственны. Постепенно выяснилась {251} такая картина. Штундистов у нас не преследовали, им запрещались только молитвенные собрания, даже у себя на дому. В случае такого собрания, являлся урядник, составлял протокол, что застал их всех вместе. Единственным признаком преступления была "книга, именуемая Евангелием" - как гласили шаблонные тексты полицейских протоколов. Накладывалась небольшая кара за простое неисполнение законных требований полиции по 29 ст. Устава о Наказаниях у мировых судей. Всё это было обычно и терпимо, но эти придирки стали учащаться и приводить в уныние население.