Она всех захватила врасплох. Герой этого дня, священник Гапон, казался загадкой. Помню, как в Москве, на одном левом адвокатском собрании, под председательством Малянтовича, нам делали доклад об этих событиях, и с каким почтением в голосе левый докладчик говорил о деятельности "отца Георгия Гапона". Потом Гапон оказался агентом полиции, был революционерами обличен и повешен. В нем, как и в Азефе, как и в большинстве деятелей этого типа, было трудно провести грань между их двумя естествами.

Но самое событие 9 января, поход толпы к государю с иконами и пением, которое кончилось расстрелом безоружных, произвело потрясающее на всех впечатление. Расстрел показал, насколько власть была сильнее безоружной толпы, но что зато самые основания власти тогда стали шататься. В обществе самом мирном событие вызвало такое негодование, что даже умеренный П. Б. Струве писал в "Освобождении":

"На улицах Петербурга пролилась кровь и разорвала навсегда связь между народом и царем. Вчера еще были споры и партии. Сегодня у русского освободительного движения должно быть единое тело и единый дух; одна двуединая мысль: возмездие и свобода во что бы ни стало".

Напуганная последствиями своей же победы власть опять начала уступать, по-прежнему колеблясь, и одной рукой уничтожая то, что другой было сделано. 18 февраля в один и тот же день были опубликованы, за подписью государя, три противоречивых акта: реакционный Манифест, полный угрозами, либеральный рескрипт Булыгину с обещанием представительства, и "революционный" по содержанию Указ Сенату, приглашение всем высказывать свои желания об изменениях существующего строя. Освободительное движение с этих пор пошло к быстрой развязке.

Теперь всё это история. Но в воспоминаниях уместно указывать, какое участие в этом движении я {321} сам принимал. Я уже отмечал парадокс моего положения. Будучи близок к земской среде, к руководителям ее этой эпохи, в их работе я не мог участвовать. Если для наблюдения за земским движением я был отлично поставлен, и как секретарь "Беседы" и как член секретариата земских Съездов, то активно я с ними работать не мог, если не считать таких спорадических выступлений, как при борьбе в Московском Дворянском собрании за адрес, где я оказался выбранным в редакционную Комиссию с людьми несоизмеримыми по авторитету со мной, как С. Н. Трубецкой и Н. А. Хомяков. Было еще одно мое выступление в Сельскохозяйственном комитете. Вот и весь мой багаж, как участника Освободительного движения. Только косвенно я мог ему некоторые услуги оказывать. С 1897 года, когда мне пришлось поехать заграницу по одному адвокатскому делу, я усвоил привычку ездить в Париж на праздники Рождества и Пасхи.

Так я естественно сделался органом связи между политическими деятелями Союза Освобождения (из той же близкой мне земской среды) и их единомышленниками заграницей. Это превратилось в регулярные доклады перед приглашенной специально для этого публикой. Я каждый раз делал их у П. Б. Струве, когда он из Штутгарта переехал в Париж; Струве я знал еще в России, когда он был главою марксистов и когда я не подозревал его будущей исторической роли. У Струве я многому научился и считал его исключительным человеком, как по умственным качествам, так и моральной его высоте. Кроме него, делал доклады у M, M. Ковалевского, для профессоров его школы, у Добриновича (К. В. Аркадакский), где встречал наиболее левую публику, например M. А. Натансона. Общение с ними для меня было полезно. Я тогда же стал сотрудничать в "Освобождении", доставляя в него документацию. Но, конечно, это нельзя было назвать серьезной и особенно систематической {322} деятельностью. И потому могу повторить, что от Освободительного движения я был в стороне.

Но оно не могло вовсе меня обойти, поскольку и я принадлежал к интеллигентской профессии, к адвокатуре. Освободительное движение породило образование политических профессиональных союзов.

Но по другой причине мое отношение к ним было сдержанным. Это союзное движение было вызвано Указом Сенату 18 февр. 1905 г. В этом Указе государь предоставлял "всем радеющим об общей пользе и нуждах государственных возможность быть непосредственно Нами услышанным". На Совет Министров было возложено "рассмотрение и обсуждение поступающих на имя Наше от частных лиц и учреждений видов и предположений по вопросам, касающимся усовершенствования государственного благоустройства и улучшения народного благосостояния".

После этого Указа, который неожиданно вменял всем в заслугу то, что раньше в России считалось преступным, началось ускоренное создание различных профессиональных союзов не для защиты их профессиональных потребностей, а с исключительной целью,- подать свой голос по вопросам "общей пользы и нужды государственных". Этим Указом можно было воспользоваться, чтобы создать видимость того, что можно было выдавать за "общественное мнение и волю России". Союз Освобождения дал руководящие директивы и трафарет, по которому стали составляться резолюции от всех профессиональных союзов.

Лично помню, как создавался Адвокатский союз. Он не вел и не собирался вести ни малейшей адвокатской работы; у адвокатов для этого уже были другие .разнообразные организации: консультации, кружки защитников и т. д. Все адвокаты по опыту знали свои адвокатские нужды, но об этих работах и организациях в Адвокатском союзе не было речи. Весь {323} его raison detre (Смысл существования.) был только в опубликовании от его имени политической резолюции о необходимости для написания конституции созвать Учредительное Собрание по 4-хвостке. В этом для передовой интеллигенции была вся политическая мудрость этого времени. Вера в то, что Учредительное Собрание так избранное, всеведуще и всемогуще, что оно найдет для всего самое разумное решение, что оспаривать такую "волю народа" есть реакция - была той мистической основой, без которой тогдашнего Освободительного движения было бы невозможно понять. Но тогда многие в это искренне верили. Союзы, по таким директивам создавшиеся, слились потом в один общий Союз Союзов. В нем все соглашались видеть единодушную "волю народа". К нему присоединялись, его лозунги повторяли даже те "общественные силы", которые раньше заняли и должны бы были до конца занимать особое положение, как земские деятели. Даже земцы не устояли против потока и присоединились к Союзу Союзов. К нему, по недоразумению, старался примкнуть, а, может быть, потом и примкнул, и Крестьянский союз.