Вошли двое порубежников. Настороженные, напряженные.

— Да не бойтесь, не бойтесь, не укусит, — хитро подмигнув, подначил их Гудимир. — Я обездвиживающие чары последних сто лет отрабатываю. Никто еще не вырывался. А вы вяжите его. Да так, чтобы ни пальцем, ни рукой двинуть не мог, да чтоб заклинание не произнес, не приведи Господь.

Жорнищане сноровисто, выдавая немалый опыт, скрутили Ендреку локти за спиной, тонкой бечевой обмотали пальцы, которые, как назло, тут же начали невыносимо чесаться. В рот засунули гладко оструганный липовый чурбачок. К нему полагался ремешок с петельками по концам и еще одной петлей сзади — она пришлась как раз на затылок. Один из порубежников вставил в заднюю петельку палочку и закрутил. Похожее приспособление используют конюхи, смиряя самых злых лошадей, если приходит нужда их полечить. Называют его «закруткой» и набрасывают коням на верхнюю губу.

Гудимир оглядел работу подручных. Подергал узлы. Кивнул одобрительно. И тут же к Ендреку вернулась способность двигаться. Правда, единственное, что он смог сделать, это обессиленно опуститься на табурет.

А чародей, не обращая на него внимания, подступил к застывшему пану Юржику. Попытался заглянуть в открытый рот. Выругался неразборчиво под нос, щелкнул пальцами, зажигая в воздухе маленький яркий огонек. Эдакий волшебный светлячок.

— Ай-яй-яй, юноша... Кто же так зубы удаляет? Сперва обезболить десну следует, — Гудимир пошевелил пальцами у щеки Юржика. — Вот так, годится... После можно и приступать. — Чародей ловко подхватил клещи сильными тонкими пальцами, продолжая пояснять свои действия: — Накладываем щипцы. Осторожно, чтоб десну не поранить. И так уже вся иссечена — ай-яй-яй, юноша, ай-яй-яй. Тянем... тянем... Хорошо сидит, зараза... — В голосе волшебника послышалось напряжение. — Есть! Вот он!

Торжественным жестом победителя Гудимир бросил на стол окровавленный, почерневший с одного бока зуб.

— Теперь рану не худо и прижечь. Можно, конечно, огнем, но, я вижу, ты приготовил горелку? Похвально, чувствуется выучка Руттердахской академии. Медицинский факультет, не так ли?

Ендрек слабо кивнул.

— Я так и подумал. Вот и лечил бы, как профессора учат, а он Контрамацию нарушать вздумал, — сварливо заметил волшебник. — Нехорошо!

Он тряхнул пана Бутлю за плечо и приказал, протягивая чарку:

— Пей! Сразу не глотай, полощи рот. А теперь можешь и проглотить — чего зря добро переводить?

Пан Юржик повиновался, явно не соображая, что делает, а просто выполняя распоряжения. Как слабоумный ребенок.

— А теперь — пошли, панове.

Гудимир решительно шагнул через порог.

Старший порубежник — седоусый крепыш с родинкой на правой щеке — крепко взял Ендрека за шиворот тарататки:

— Двигай ногами, парень. Другой раз будешь головой думать.

Второй стражник — остроносый, скуластый — повел под руку пана Бутлю.

Вот такой процессией они и спустились в залу, поспев как раз к сроку, чтобы не дать Меченому броситься в безумную атаку на лучников и совершить тем самым непоправимую ошибку.

— Сдавайся, Шпара! — обрадованно воскликнул пан Лехослав. — Или тебе жизнь товарищей не дорога?

— Против твоего спутника, пан Войцек Шпара, — добавил Гудимир, спускаясь по ступенькам и становясь плечом к плечу с жорнищанским сотником, — могут быть выдвинуты серьезные обвинения. Если хочешь облегчить его участь, сдавайся.

Пан Войцек помедлил, скривился и бросил саблю на пол. Старинный клинок, жалобно зазвенев, отскочил к ногам пана Рчайки. Пан сотник, ухмыльнувшись, придавил его подошвой, оборвав песню честной стали на половине ноты.

Только в сказках отправившиеся в набег аскеры мчат по степи, не сдерживая привольного скача коней. Вертят саблями над головой и выкрикивают проклятия врагам. Поют и хохочут, вдыхая полной грудью напоенный ароматами трав и цветов воздух.

Шовшур-аскер из клана Сайгака племенного союза аранков поежился и стянул на горле ворот шапана. От моросящего со вчерашнего вечера дождика лисий малахай и овчинная безрукавка промокли и потяжелели. Вороной конь с жесткой лохматой гривой под седлом аскера упрямо рысил, попирая крепкими копытами желтеющие травы — типчак и мятлик, ковыль и тонконог. Степь, подобно лохматой шкуре, напитывалась влагой под осенними дождями. Не очень-то поскачешь во всю прыть.

Да и как скакать, когда коней беречь надо?

Нет коня — нет аскера. Лужичане, конечно, не такие лихие молодцы, как аранки или, к слову сказать, те же гауты, но помнят с какого конца за саблю браться. В миг нагонят и объяснят беспечным острой сталью, что не следует на чужое добро зариться.

Потому семь десятков воинов, следующих за Шовшур-аскером, как за вождем, не кричали и не пели, не вертели саблями над головами и не показывали лихость, прыгая вокруг коня, хотя каждый, без сомнения, мог на полном скаку шапку с земли подобрать.

Упиваться степным воздухом тоже особого желания не было. От раскисшей земли и суставчатых, поникших трав пахло прелью и сыростью.

А ведь совсем недавно еще, в месяце Падающих Звезд, который лужичане зовут вреснем, а угорцы — яблочником, днем солнце сияло ни в чем не уступая летним погожим месяцам, а ночное небо радовало глаз россыпью звезд и слетающими с саженной сабли Саарын-Тойона искрами. Каждый год точит Небесный Отец свой клинок, с началом холодов ожидая вторжения черной орды нежити — полчищ Муус-Кудулу.

Чамбул Шовшур-аскера вышел в поход уже давно. Пастбища и охотничьи угодья клана Сайгаков далеки от Великой Полуночной Реки, за которой начинаются земли лужичан. Больше десяти дней скакали они по правобережью. Миновали края, где пасут коней, овец и остророгих коров клан Коня и клан Джейрана, клан Волка и клан Тарбагана. Оставили по левую руку урочища и предгорья Грудкавых гор, обжитые коварными и беспощадными Росомахами. Реку пересекли почти не таясь — этим летом порубежной страже Великих Прилужан не до границы. Свои со своими грызутся. Потому-то и решил Шовшур-аскер разжиться чужим добром, потрепать изнеженных соседей за тугую мошну.