— Взы, взы! Ату!!!

Три крупные, рыжие с красным отливом длинноухие ищейки, бежавшие впереди, одновременно задрали брылястые морды и заголосили:

— У-у-а-гау-у-у!

Выжлы ответили им частым перебрехом, слившимся для привычного уха в некое подобие музыки — куда там бродячим шпильманам со своими тренькалками!

Свежая, только что «наброшенная» свора заставила оленя потесниться в сторону дальнего раменья и прибавить ходу. Теперь он не рысил, а перешел на размеренный галоп, и, несмотря на то, что выглядел довольно свежим, во взгляде его промелькнула всплывшая внезапно тоска.

— Ату! Ату его!!!

Доезжачий завертел над головой арапник. Защелкали кнутами выжлятники.

Паны развернули коней и понеслись рядом, но немного в стороне от погони — так интереснее наблюдать. Нет, все-таки могучий олень. Такой и уйти может, если забыть предосторожности.

— Эх! — крикнул Цимош доезжачему. — В лес уйдет — выпорю!

— Не уйдет! — крякнул Петраш. Чего-чего, а панского гнева он не боялся. Оно конечно, не без неприятностей. Ну, накричат в горячке, могут и плетью поперек спины перетянуть, но потом-то все равно отдарят. И отдарят сторицей. Могут полную шапку серебра насыпать, могут шубу или коня подарить.

— Эх, уйдет!

— Не уйдет, пан Цимош! Гляди!

Едва заметными фигурками на противоположном конце поля стали появляться кмети-загонщики. Далеко высовываться из лесу им не было велено, и потому они скакали меж деревьями. Орали, махали руками. Трещали трещотками, били в бубны.

— Дайте, я его! — воскликнул Лаврин, размахивая самострелом.

— Я тебе дам! — погрозил ему кулаком Вяслав. — Не порть забаву!

А ведь и правда, не в добыче же дело? Подумаешь, оленина! Не голодают же паны Беласци. Могли приказать и корову зарезать для пира. Так нет, охоту затеяли.

А для чего?

А все для того же.

Для скачки очертя голову через редколесье, кметские поля, канавы, кусты и плетни.

Для морозного воздуха, врывающегося в легкие, липнущего к усам сосульками.

Для солнца, сверкающего и переливающегося на взбитых копытами снежинках.

Для терпкого запаха конского пота на рукавице.

Для разрумянившихся щек Ханнуси и ее бьющейся по ветру не хуже конского хвоста косы.

Да Лаврин и не думал портить удовольствие. Сам наслаждался погоней, скачкой, нетерпением и азартом. Просто шутил. Не мог не подначить слишком уж серьезного Вяслава.

Янек скакал вместе со всеми и никак не мог понять, почему же он телом здесь, а мыслями где-то далеко, совсем в других краях. Там, откуда доносятся в Выговское воеводство лишь неясные и противоречивые слухи. Жгут, мол, зейцльбержцы малолужичанские города... А с юга под стены Крыкова Твожимир Зурав реестровых понагнал. Правда, последним указом короля смещен он с великих гетманов, а на его место новый назначен, молодой да напористый. Но будет от этого Малым Прилужанам легче? Кто подскажет?..

— Смотри, Янек! Струнка что делает! — отвлекла его панна.

Золотистая сука, далеко опередив обе своры, мчалась едва не касаясь черным носом задних ног оленя.

— Эге-ге! Доспела-таки! — обрадованно закричал Цимош. — Взы его, Струнка, взы!

— Сейчас хватка будет! — с восторгом воскликнула Ханнуся, оборачивая лицо к Янеку.

И точно!

Выжла прыгнула, лязгнула зубами. Алые брызги, слетев с окорока рогача, окрасили снег. Олень взбрыкнул, целя острым копытом собаке под дых, но промазал. Струнка ловко изогнулась в полете, избегнув удара.

— Ну не чудо ли? — проговорила панночка.

— Чудо, дрын мне в коленку, чудо!

— Взы, Струнка! Взы его!!! — голосил доезжачий.

Снова затрубил рожок.

Олень вдруг развернулся, взметая снег, и бросился к лесу.

Собаки с разбегу промчались дальше. Как говорят опытные охотники, сделали угонку.

Первой опомнилась все та же Струнка. Повернулась, упала, зацепившись ногой за ногу, вскочила и понеслась вслед за зверем.

— Ату! Доспевай! — Климаш свесился с седла на правую сторону, помогая коню быстрее пройти поворот.

— Поле держи! — срывая голос, заорал Петраш выжлятникам. — Не дай уйти! Держи поле!!!

Те засвистали, загудели в рожки, защелкали арапниками.

— В лес уйдет! — В сердцах Янек пристукнул кулаком по луке.

— Не уйдет, там кмети! — ответил Цимош.

— На старый тракт сейчас выгоним! — добавила Ханнуся.

— Говорил, стрелять надо было! — ввернул Лаврушка и тут же отъехал подальше, сберегая многострадальные ягодицы от свистнувшей плети Вяслава.

— Это какой такой — старый? — поинтересовался Янек, пристраивая коня рядом с панночкой.

— От Козлиничей на Батятичи. Терновский севернее, на Хоров через Кудельню купцы ездят, а это остался неприкаянный. Зарос весь, заколдобился... Вот и зовут люди его старым. Ой, гляди!

Ханнуся аж подпрыгнула в седле. Струнка вновь доспела рогача. Куснула в этот раз за правый окорок. Сбила с ровного бега.

Олень скакнул туда, сюда. Ударил копытом рыжую с черным ухом выжлу. Оставляя красные пятна на снегу, сделал последний отчаянный рывок, устремляясь между двумя клиньями леса — темным заснеженным ельником и прозрачным лиственным бором.

— Взы! Взы! — подбадривали своры выжлятники.

Никто в первый миг не понял, отчего могучий рогач запнулся, как едва научившийся ходить олененок, и упал. Разноцветная, колышущаяся волна песьих тел тут же накрыла его.

— Отрыщ! — трубно провозгласил доезжачий. Взмахнул арапником.

— Отрыщ! Отрыщ!!! — подхватили псари. Послышались щелчки и глухие удары кнутовищами по спинам собак.

— Стой! — воскликнул Янек, хватая Ханнусю за рукав. Чуть из седла не вырвал. — Гляди!

В полусотне саженей впереди оборвавшегося гона стояли три измученных коня и полдюжины людей. Все грязные, заросшие бородами до глаз. Одежда несла следы дальней дороги и выдавала крайнюю бедность хозяев, хотя по виду была шляхетской, а не кметской.

Низкорослый смуглый человечек в островерхом малахае — шапка малопривычная для Выговского воеводства — держал в руках короткий, круторогий лук. Рядом с ним высокий, слегка сутулящий плечи, чернобородый воин заложил большие пальцы рук за пояс, и молодой парень со светлой, вьющейся бородкой поправлял перекинутую через плечо пузатую сумку. За их спинами возвышался подлинный великан — в плечах два обычных человека. Коренастый мужчина с круглым, как репка, носом придерживал под уздцы вороного со звездочкой во лбу коня, в седле которого сидел укутанный в рваный жупан вроде бы ребенок, а вроде бы какой-то зверь — мордашка мохнатая, уши заостренные. Особняком держался тощий человек средних лет в засаленном подряснике и мятой скуфейке.