— Ух, и жжет... того-этого... Мороз Морозецкий, — пробормотал Лекса, ударяя себя ладонями по плечам.

— Еще б не жечь, — откликнулся справа жилистый худой кметь. — Еще б не жечь, ядреный корень, когда до Дня рождения Господа всего ничего осталось...

— Верно, — согласился Лекса. — Что ж тогда у вас в зазимец творится?

— У-у-у... — протянул селянин. — Птицы падают.

— Не-е, я... того-этого... ни в жисть к вам не перееду... Из теплого Хорова-то?

Стоящий слева седобородый селянин в залатанной шубе и с клюкой в руках хотел было засмеяться, но закашлялся. Громко, резко, как трещат замороженные сучья, когда их ломают для костра.

— А ну тише, Хведко! — несильно ткнул седого в бок соседствующий с ним густобровый крепыш. — Велено, чтоб тихо было.

— Верно, — одобрил Ендрек. — Порядок есть порядок. Нам, прежде всего, подчиняться надо. Тогда и шкуру сбережем, и, глядишь, еще наварим чего-нито сверху.

— О! — глубокомысленно поднял палец густобровый. И оглянулся на односельчан. Видали, мол, как складно студиозус заезжий изъясняется?

В небольшое, небогатое, невзрачное село Блошицы Ендрек с Лексой заглянули еще вчера вечером. Ну, не совсем вечером. В сумерках, можно сказать. Первое, что пришло в голову медикусу после первого взгляда на село и его обитателей — как раз эти три «не». Правда, шинок на въезде в Блошицы имелся. А как же иначе? Без шинка лужичанину не житье. Был он подстать всему поселению грязный, скудный и какой-то весь потертый, подержанный. «Как замусоленная тряпка... того-этого...» — метко определил Лекса. Если бы Ендрек путешествовал для своего удовольствия, то ни за какие пироги не остался бы ночевать в безымянном шинке. Спаси Господи и помилуй! Спать на кишащем клопами тюфяке, в общей зале, топящейся по-черному, укрываясь собственной шубой. Есть из мисок, которые мылись, должно быть, еще летом, а после только протирались засаленным полотенцем или утратившим чистоту еще при Гарашке Струковиче фартуком шинкаря. Но задание есть задание. Особенно, если паны Войцек Шпара и Цециль Вожик задумали одно хитрое дельце, грех им не помочь всеми силами. Пускай даже потом случится расстройство желудка от неопрятности деревенского шинкаря.

Немногочисленным посетителям, урожденным жителям села Блошицы, которые здесь же, скорее всего, встретят и старость с немощью, и саму костлявую Мару в конце пути, Ендрек представился студиозусом из Руттердаха, возвращающимся на учебу после побывки в родном доме. Чтобы не смущать умы, а Блошицы стояли уже в Крапивнянском воеводстве, то бишь на территории Малых Прилужан, свой родной дом он поместил в Хорове. Благо все знали, что хоровцы поддерживали малолужичан на элекции. Лекса представился слугой и телохранителем богатенького паныча. С мочугой на плече — одному Господу ведомо, чего стоило великану раздобыть любимое оружие — он выглядел очень даже внушительно. Ну, а присутствие Плешки объясняли чудачеством ученого малого, решившего порадовать руттердахских профессоров диковинным зверем.

Задание от панов командиров летучего отряда состояло в следующем — выяснить численность и состав занимающего Блошицы отряда грозинчан.

Да. Именно грозинчан.

Весть, что князь Зьмитрок начал открытое военное вторжение в Прилужанское королевство, настигло пана Войцека сотоварищи еще в Рышавке.

Десять полков грозинецких драгун переправились через Лугу, прорвали рубеж в трех местах — у Зубова Моста, двадцать верст севернее и десять верст южнее — и ударили в стык между разрозненными отрядами гетмана Вочапа и великолужичанскими хоругвями. Южная группа полков сходу (сходу! — защитники даже охнуть не успели) захватила Крапивню — один из самых важных стратегических пунктов Малых Прилужан. Центральная — та, что переправлялась у самого Зубова Моста — пошла прямиком на Уховецк, но, хвала Господу, завязла в сражениях с Жеребковскими и Нападовскими реестровыми, которые терпели значительные потери, но постоянно тревожили врага, растаскивали его силы и внимание. Северная группа — к слову сказать, самая сильная, из четырех полков, два из которых по сообщениям разведки оказались гвардейскими, — устремилась на Берестянку. По всей видимости, на соединение с войсками великого герцога Адаухта — правителя Зейцльберга. В случае успеха грозинецкие драгуны могли зажать в клещи, а после и окружить в «котле» до двух полков одних только малолужичанских реестровых, не считая порубежников, ополченцев и отрядов сочувствующей шляхты.

Пан Войцек, когда узнал о вероломном нападении грозинчан, дал волю чувствам, чего прежде, на памяти Ендрека, не делал никогда. Даже раскрыв обман с Прилужанской казной, он оставался внешне спокоен. Тут же высказал вслух и весьма образно все, что он думает и о военачальниках обеих Прилужан, и о правителях — князьях и магнатах, заигравшихся в политику внутри страны и забывших оглядываться по сторонам. Припомнил, как снимали его с должности сотника пограничной Богорадовки за ночную схватку с грозинчанами и зейцльбержцами, а помыслить, пораскинуть умишком-то — зачем нужно было ротмистру Переступе, доверенному лицу самого Зьмитрока, встречать посольство рыцарей-волков — не смогли. Оно и понятно, внешнее спокойствие, пусть видимость, но видимость прочного мира, важнее. Особенно в преддверии элекции. Ну, подумать, до Грозина ли с Зейцльбергом, когда решается важнейший вопрос — будет на престоле князь от Белого Орла или от Золотого Пардуса? А дальше — больше! Учинили внутренние свары, повели лужичан против лужичан. Где это видано? Когда такое последний раз было? Еще до Зорислава север с югом цапался в последний раз...

В общем, досталось всем панам, князьям ясновельможным. И Янушу с Юстыном за их тягу к короне. И Твожимиру Зураву, которого пан Войцек обещал самолично, если поймает, голым задом на муравейник посадить. И панам Автуху Хмаре с Симоном Вочапом, что очертя голову полезли выяснять с великолужичанскими полковниками у кого задница шире, а собственные тылы оставили голыми. Как в той байке про мелкопоместного, который сшил спереди жупан из дорогущего олычанского сукна, а сзади заказал вставку из рванья. Рассчитывал, что за кунтушом все равно его зад никто не увидит, ан ветер подул да полы кунтуша-то и задрал.