третий:
четвертый, единственный, не молчит:
Получается, что тип в ермолке, хоть технологии фокусов Черномора и не понимал, но какое-то общее представление о сценарии спектакля имел раньше и потому, в отличие других соискателей Людмилы, ни в каких прямых столкновениях участвовать не собирался.
Критика предложенного здесь варианта типа “ну как же, иначе не в рифму” — не состоятельна по причине, что рифмует не “критик”, а поэт, ответивший в “Домике в Коломне” сразу на все критики подобного рода:
Кстати, здесь и ответ на возможный вопрос читателя по поводу столь частого обращения к “Домику в Коломне”. Не удивляйтесь, мы будем это делать и дальше, поскольку сами видите, что связь “Домика в Коломне” с “Русланом и Людмилой” — прямая. И никакая это не случайность, а своего рода предопределенность, поскольку все в творчестве Пушкина взаимосвязано, то есть едино и целостно, как един и целостен мир, который его творчество отражает. Что касается самого “Домика в Коломне”, то считаем необходимым обратить внимание читателя на ПОРОГ домика: он одного уровня с порогом “хижины”, о которой шла речь в “Песне второй”.
Однако, вернемся к Людмиле. Её мы оставили, когда она решила САМА примерить шапку Черномора. Условия для этого подходящие:
И время указано довольно точно, если идентифицировать начало процесса, в котором Людмила начала самостоятельно вертеть шапкой, скроенной две тысячи лет назад в ателье Черномора. В 1917 г. в России и за рубежом многие были поражены, с какой скоростью завертела Людмила шапкой Черномора. Морис Палеолог, посол Франции в России, будучи свидетелем захоронения жертв февральской (правильнее было бы называть — пуримской, поскольку была приурочена к “веселому еврейскому празднику пурим”) революции, даже записал в своем дневнике 5 апреля 1917 г. по этому поводу следующее:
«Сегодня с утра огромные, нескончаемые шествия с военными оркестрами во главе, пестря черными знаменами, извивались по городу, собрав по больницам двести десять гробов, предназначенных для революционного апофеоза. По самому умеренному расчету число манифестантов превышает 900 тысяч. А между тем ни в одном пункте по дороге не было беспорядка или опоздания. Все процессии соблюдали при своем образовании, в пути, при остановках, в своих песнях идеальный порядок… (сравните пьяный балаган бейтаровцев и кооператоров перед “Белым домом” 20 августа 1991 г. и похороны трех жертв “революции” 25 августа 1991 г. — Авт.)
Но что больше всего поражает меня, так это то, что не достает церемонии: духовенства. Ни одного священника, ни одной иконы, ни одного креста. Одна только песня: Рабочая Марсельеза.
С архаических времен Святой Руси и Святого Владимира, с тех пор, как в истории появился русский народ (для француза Палеолога, потомка византийских Палеологов, русский народ явился в глобальном историческом процессе вместе с появлением в Париже Анны, внучки Владимира. Таковы обычные ”элитарные” представления о возрасте не своего, чужого народа, основанные на примитивном знании его истории. — Авт.), впервые великий национальный акт совершается без участия церкви. Вчера еще религия управляла всей публичной и частной жизнью; она постоянно врывалась в нее со своими великолепными церемониями (понимает, что речь идет о красивой шапке, выбранной его далеким предком. — Авт.), со своим обаятельным влиянием, с полным господством над воображением и сердцами, если не умами и душами (красивая шапка, но свободная — потому легко ею вертеть на голове народа; этого посол не понимает, и потому дальше — одни эмоции. — Авт.). Всего несколько дней тому назад эти тысячи крестьян, рабочих, которых я вижу проходящими теперь передо мной, не могли пройти мимо малейшей иконы на улице без того, чтобы не остановиться, не снять фуражки и не осенить грудь широким крестным знамением?»
Так что же увидел и не понял в мировоззрении русского народа в феврале 1917 г. французский посол Морис Палеолог? Да то самое, что увидел и понял еще в 1817 г. в характере будущей 17-летней Людмилы (история — стара, а народ — вечно молод, если душа и разум не раздавлены шапкой Черномора) восемнадцатилетний Первый Поэт России и верно отобразил в символах, понятных народу и недоступных элите.
(и слышно, и видно, но… на одно ухо и один глаз, т. е. правда оказалась слева, а славословие — справа, где по-прежнему и не видно и не слышно; тогда остается одно),
Замечательно! А это как раз то, что надо! Тут открывается главный секрет Черномора. Со всем, что он советует через “Священное писание”, которым бритоголовый урод отгораживается от толпы, чтобы самому оставаться невидимым, — соглашайся, но понимай, что к чему, и поступай наоборот.
На ус мотайте, демократы, снова торопливо натягивающие народу на голову “суперкнигу”. “Hоу-хау” старых дней уже разгадано, а потому песни Hаины и Фарлафа на тему Библии “Люби ближнего, как самого себя”, “о голубе сизокрылом, который, ласково воркуя, давно клюет чужое просо” (слова и музыка Черномора), Людмила понимает иначе, то есть по Козьме Пруткову —
«Люби ближнего, но не давайся ему в обман!»:
Нет, не стыдно, ибо без раскрытия “чуда” шапки и бороды, без преодоления “дремучего леса” иносказаний невозможно будет выйти к “широкому долу”, в котором судьба Руслана и Людмилы, а, следовательно, и России, только и сможет открыться в глобальном историческом процессе. Не сделай мы этого — долго еще не наступит долгожданное утро.