Не имеет значения, что связывало нас прошлом. Сколько лет она была для меня единственной женщиной, к которой я прикасался так, как хотел, не встречая сопротивления. Не имеют значения ее слезы, мольбы, признание вины, и даже то, что каждый третий мужчина города переспал с ней — тоже не имеет значения.

По теории Корнелии Перриш два истинно любящих человека с момента обретения друг друга становились одним целым не только в момент сексуального акта, они синхронизировались, сливались, как один организм на уровне сужения сосудов, сокращений сердца, вибраций внутренних органов, даже находясь на определенном удалении. Для любви нет расстояний. Находясь в разных концах города, я знал, чувствовал и видел то же самое, что и Лин.

Но как только оборвалась эта связь, ушла и любовь. Кто-то написал «Любовь живет три года», кто-то верит в ее бесконечность, кто-то в то, что нельзя любить дважды. Нет никаких законов, способных управлять этим чувством. Она для меня, как невидимые глазу биофотоны, которыми так грезила моя мать. Я знаю, что они реальны, но никогда не смогу увидеть сам. Мое мироощущение воспринимается через органы чувств. И сейчас мои чувства говорят о том, что я должен остановить эксперимент под кодовым названием «Кальмия». Но боюсь, что уже слишком поздно. Я не смогу остановиться.

На мой двенадцатый день рождения, мать подарила мне кустарник высотой полметра в большом горшке, и поставила его в углу. Он был вторым представителем живой природы после меня в крошечной комнате.

— Твой отец увлекался ботаникой, Декс, — сказала она, прежде, чем закрыть дверь. И это была единственная фраза, сказанная ею о моем отце.

Я был заворожен красивыми розовыми цветами и насыщенного зеленого цвета листьями, и несколько часов подряд наблюдал за новым объектом в моей вселенной. И я сам не заметил, как началось головокружение, потом подступила тошнота, замедлилось дыхание…

Очнувшись на следующий день в комнате, где больше не было кустарника с нежными розовыми цветами, я узнал, что Корнелия не разделяла любви отца к ботанике и совершенно не разбиралась в растениях. Я какое-то время был очень слаб и большую часть дня валялся в кровати изучая книгу о видах ядовитых представителях растительного мира, которую мать заказала по моей просьбе. Это была одна из первых книг, и в последствии я всерьез увлекся наукой, которая интересовала моего отца. Мне хотелось хотя бы частично понимать его, разделять его интересы. Как любой мальчик, я хотел, чтобы рядом со мной был отец, и я всегда почему-то представлял его в очках, с бородой и с усами, копающегося в теплице, где растут его необычные, выведенные им лично гибриды.

Однако, в памяти сохранилась именно самая первая книга, и она послужила своего рода вдохновителем для создания моего Розариума.

Не забыл я и первую встречу с представителем ядовитых растений. Тот кустарник в горшке, который чуть меня не убил, заворожив своей обманчивой смертоносной красотой и яркими цветами, носил очень нежное название, напоминающие женское имя — кальмия.

Итан

Самолет приземлился в аэропорту имени Хопкинса в шесть часов утра. Мы с братом проспали весь перелет, и не пропустили посадку только благодаря стюардессе. Люк, хоть и устал, но держался молодцом.

— Наконец-то дома, — выдохнул он, когда я свез его с трапа в инвалидном кресле. — Никогда не думал, что буду скучать по Кливленду.

— Почему? Кливленд не так плох, если держаться подальше от гетто и заброшенных районов. Ночные перестрелки на улицах Квинси остались в прошлом, — потрепав брата по плечу, сказал я. Перед отъездом Люка подстригли, и я почти не узнавал его. Он казался таким взрослым.

— Мы можем не жить в Квинси, Ит. Но Квинси живет в нас, — неожиданно произнес он. В последнее время Люк стал очень много рассуждать. Врачи удивляются, как ему могли ставить задержку психофизического развития? Постоянные боли и операции вымотали Люка, и он был замкнут в себе, но я всегда знал, что мой брат смышленее многих.

Получив багаж, мы спускаемся на автостоянку, где я оставил свой БМВ пару недель назад.

— Я бы очень хотел отвезти тебя сейчас домой, Люк, но нас ждут в клинике. Лучшая палата с видом на парк, плазменный телевизор в полстены и индивидуальное меню. Будешь жить, как царь, — бодрым голосом говорю я, усаживая брата на переднее сиденье.

Он не отвечает, глядя перед собой. Сложив инвалидную коляску, убираю ее в багажник, и сажусь рядом. Я понимаю, что его тревожит. Ему опостылели больницы и этот долбанный город.

— Мы уедем, Люк. Как только закончится твоя реабилитация, я пошлю к черту все, что меня здесь держит, женюсь на прекрасной девушке, и мы все вместе свалим в Майами. Хочешь в Майами?

— Ты никуда не поедешь, — покачал головой Люк. Я завел двигатель и медленно тронулся, временно переключив внимание на дорогу.

— Почему ты так говоришь? — спрашиваю я через несколько секунд, когда машина плавно выезжает на центральную дорогу.

— Я просто знаю, Ит. Ты давно обещаешь. Но звонит Рэн, и ты бросаешь все, и бежишь по его первому зову.

— Это моя работа, которая позволяет мне заботиться о тебе, — нахмурившись, напоминаю я. — Все изменилось, Люк. Теперь все изменилось. В следующем году ты пойдешь в школу, и не в Кливленде. Даю тебе слово.

— Никаких удаленных онлайн-уроков? — с надеждой в голосе спросил Люк. Подобие оживления появляется на его лице, так похожем на мое собственное. Врачи любят Люка за его большие и печальные глаза насыщенного зеленого цвета. Я улыбнулся, прекрасно понимая, как мальчику его возраста необходимо общение.

— Конечно. Никаких онлайн-уроков.

В клинике нас встречают с дежурными улыбками. Лечащий врач, который будет заниматься восстановлением Люка, лично выходит к нам, чтобы поздороваться. После оформления и подписания всех необходимых документов, хорошенькая медсестра сопровождает нас в палату, по дороге рассказывая о расписании процедур, назначенных Люку и распорядке дня. По довольной улыбке брата я понял, что он оказался доволен условиями и самое главное — большим плазменным телевизором на стене. Светло, просторно, стерильно, как и должно быть в больнице.

— Я приеду завтра, — обещаю я, когда приходит время прощаться.

— Привези мне приставку, — забираясь с помощью поручней на кровать, просит Люк. Берет пульт с прикроватного шкафчика и щелкает на кнопку пуска.

— Хорошо. Есть еще пожелания?

— Можно чипсы?

— Ты же знаешь, что нет, — пряча улыбку, качаю головой.

— Тогда только приставку, — вздохнув, отвечает брат.

Плюхнувшись на переднее сиденье БМВ, я на пару минут откидываюсь назад, прикрывая глаза. Черт, я смертельно устал, несмотря на то, что проспал несколько часов в самолете. Это не тот отдых, который требуется моему телу. Мышцы затекли, спину ломит, ощущаю себя развалиной. Мне срочно нужен душ, кровать и только потом завтрак, а лучше ужин, потому что я сбираюсь проспать до вечера. Приоткрыв один глаз смотрю на дисплей панели управления. Бл*дь. Почти десять утра. Я даже не заметил в суматохе, как пронеслось время. Снова закрываю глаза, доставая из кармана айфон и набираю Лису. К черту сон, я хочу ее увидеть. Если повезет, то выспимся мы вместе. В трубке раздаются монотонные длинные гудки. И я почти минуту слушаю их, прежде, чем сбросить набор номера. Звоню еще несколько раз, и снова тишина. Последние два дня она тоже меня игнорила. Я знаю, что вчера истек срок по выполнению ее первого задания, своего рода экзамена, и она очень волновалась по этому поводу, но категорически отказывалась принять от меня помощь. Я звонил Рэнделлу тоже, но тот, вообще, отказался обсуждать со мной свои планы, заявив, чтобы я не лез не в свое дело. Я считаю, что Перриш поспешил. Алисия еще не готова.