Ленин и Сталин исчерпали весь небогатый диапазон социальных и экономических альтернатив советского строя. Далее можно было подражать либо одному из них, либо обоим одновременно, либо, наконец, создавать политические комбинации из элементов первого и второго.

Впервые это сделал Хрущев. Осознав, что вести вперед "корабль" советского режима и опасно, и просто некуда (намеченный переход к коммунизму не состоялся), так как на закваске идеи отмирания государства возникли центробежные силы, он попытался создать видимость движения, начав дерзко раскачивать государственный корабль по синусоиде — от Лешина к Сталину, до тех пор, пока не израсходовал все горючее, отпущенное ему партийной командой Политбюро. И тогда его сбросили с капитанского мостика и отправили на пенсию.

Его преемник Брежнев был настолько напутан социальными манипуляциями Хрущева, что чуть ли не полностью отстранился от внутренних государственных проблем: он скромно похоронил идеи экономических реформ и переключился на реформы внешнеполитические. Восстановилась связь советских времен: Брежнев завершил "дело" Сталина — коммунизм расползся по всем континентам, СССР превратился в мировую имперскую державу, первую по вооружению и одну из самых нищих — по уровню жизни.

"Дебрежневизация", через которую проходил путь Андропова к власти, привела к переоценке им государственных приоритетов. Они переместились с внешней политики, где не так-то просто было перекрыть достижения Брежнева, на внутреннюю: экономические вопросы (такие, как реорганизация производства, упорядочение планирования и управления) и социальные задачи — усиление контроля над личностью и борьба с коррупцией. Именно этим объяснялась определенная склонность Андропова к реформам» но при этом — только в естественных для системы, т. е. тоталитарных пределах, определяемых советским социалисгическим контекстом. Легко предсказать, что утверждение Черненко также обязательно будет сопровождаться отказом от реформ Андропова.

Однако история советской России и на сей раз пойдет по традиционному пути. Предстоит новая борьба за власть в Кремле, и победа Черненко — только эпизод в ней. В конечном итоге к управлению партией и государством придут другие политические лидеры. Они, быть может, будут более самостоятельными и уверенными в себе, возможно, более современными — у них появится опыт знакомства с Западом. Но они останутся пленниками коммунистической системы, рабами марксистской идеологии. А посему вынуждены будут оставаться такими же осторожными и такими же нерешительными и консервативными, как их предшественники. Море ненависти между ними и народом не станет меньше. В укладе советской жизни не произойдет существенных изменений, жизнь простого человека останется тяжелой; возможно, несколько менее тяжелой, а, возможно, и более. И это даже не зависит от намерений будущих генсеков. В ходе развития коммунистической системы они полностью потеряют контроль над социальным управлением, над производительностью труда и технологией производства. Так что стандарт жизни советского народа будет диктовать социальная стихия.

Советская элита, как и сейчас, будет наслаждаться многочисленными материальными привилегиями. Полицейский аппарат будет жестоко карать (может быть, меньше, чем сейчас, а может быть, и больше) тех, кто станет требовать свободы и равенства. Для простого народа изменений не предвидится: рабочие, как и раньше, будут выпивать "на троих" под соленые огурчики (а чаще "под сукнецо"), обсуждать и осуждать моральный облик соседа или начальника, жениться не в первый раз, разводиться не в последний раз, спорить о справедливости и о правах. И ждать. И надеяться. И верить в "светлое будущее".

И, по-прежнему, на Западе будут дебатироваться вопросы: как это на высшем уровне советской власти — в Политбюро — не понимают, что тоталитаризм антинационален, антинароден, античеловечен? Как это секретари ЦК, вроде бы мыслящие люди, не видят необходимости социальных реформ? Ведь они не могут не любить свой народ, не могут не думать о его будущем…

В таком подходе к России проявляется не одна — три ошибки. Первая: партократическая селекция не выводит на олигархическую орбиту умных и способных людей. Вторая: эти люди не получают достаточного образования и воспринимают действительность не всеобъемлюще, а узко — сквозь призму собственных интересов. Третья: в этом мире нет чувств, в том числе и любви к народу. Могут быть только разговоры о чувствах, да и то — о собственных. А если иной раз в них все же пробиваются побеги совести, они срезаются страхом. Такова тенденция во всех углах трапеции советской власти. Общая для нее и в каждом углу — своя.

"Политбюро уверено, что Константин Устинович Черненко на посту Генерального секретаря ЦК КПСС будет достойно возглавлять боевой штаб нашей партии". ("За рубежом", 1984, № 8, с. 3.)

"…как отмечал в своем докладе на Пленуме Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев, "империализм явно задался целью испытать волю народов к миру…" ("Агитатор", 1980, № 19, с. 36.)

"В связи с избранием тов. К. У. Черненко Генеральным секретарем ЦК КПСС в его адрес поступили многочисленные телеграммы и письма с сердечными поздравлениями…" ("Известия", 21 февраля 1984, с. 1.)

 — форма поведения, представляемая нравственным идеалом коммунистического общества.

Марксизм связывает Г. с переломными историческими периодами, выводит это понятие из противоречивости социального процесса, в ходе которого возникает необходимость решения насущных общественных проблем при условиях, препятствующих и противодействующих их осуществлению. Такой исключительной эпохой рисуется советская действительность, требующая "во имя коммунизма" не только Г. отдельных личностей, но жертвенности всего народа. Однако личный индивидуальный Г. не поддается административному контролю, не всегда и не обязательно находится в сфере влияния партийного руководства, а порой зависит от случайных или временных обстоятельств. Поэтому цель властей — перевести стихийный личный подвиг в санкционируемый и регулируемый массовый Г. При этом конструируется парадоксальный императив: создание счастливого бесклассового общества предполагает попрание личного счастья его создателей, а реализация идей равенства достигается путем отказа от равноправия граждан. "Прорыв" из этого противоречия видится коммунистам в подвижничестве.

При этом не делается различия между индивидуальным и массовым Г., личный подвиг играет роль "почина" для всенародного Г. Герой должен браться за решение особо трудных и сложных задач, обязан возложить на себя исключительную ответственность, которая впоследствии культивируется и насаждается властями как обязательная для всех нравственная норма. Задача победы нового общества, указывает Ленин, не может быть решена героизмом отдельного порыва, а требует "героизма упорной и длительной будничной работы" (Ленин. Соч., т. 39, с. 17–18).

Во время гражданской войны Г. проявлялся в жертвенности во имя защиты советской власти; в период первых пятилеток — в аскетизме и самоотреченности, в пренебрежении к быту; в годы коллективизации — в беспощадности к нежелающим вступать в колхозы. Во второй мировой войне потребовалась гибель 30 миллионов людей для спасения коммунистического режима. В послевоенные годы необходимы были терпение и мужество для того, чтобы выжить в условиях беспрестанных "временных трудностей".

Квалификация Г. — прерогатива властей. В 1935 г. было учреждено звание "Герой Советского Союза", которое должно присваиваться за мужество и воинские подвиги. В 1938 г. — звание "Герой социалистического труда" — за особые заслуги в развитии хозяйства. И в СССР появились тысячи героев, которые изображались истинными и мужественными патриотами (разумеется, преданными партии). На войне они обязаны были умирать с именем Сталина, в мирное время гибнуть, спасая государственное имущество или "сгорая" на "стройках коммунизма". Судьбы таких людей оцениваются и представляются как свидетельство величия коммунизма: партия — вдохновитель, и организатор подвигов советского народа; советское общество — источник Г.