— «Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!»

И вот уже все три ряда парт хранили совершенную тишину, — то была тишина любви и озарения, когда с жадностью впитывается каждый звук. Не требовалось никаких объяснений к словам, сила и значение которых растворены в самом воздухе Советской страны, во всех делах и мыслях, на заводах и полях, в школе и дома, в дни войны и в дни мира.

Как будто величественнейшая из песен звучала в классе — песнь с торжественным рефреном, вдохновляющим миллионы людей, песнь с мощными, как удары молота, повторами, нагнетающими в самое сердце мужество, правду и честь.

Алеша, конечно, не мог бы отыскать определений для чувств, с такой силой охвативших его. Что означала собою волна, внезапным холодком пронизавшая ему спину? Откуда вдруг дохнуло ему точно ветром в затылок и ощутимо тронуло корни волос? И почему грудь сама собой раздалась, расширилась, набирая побольше воздуха, чтобы с еще большей силой, чем все прежние заповеди, прозвучала эта:

— «.. товарищ Ленин неустанно говорил нам о необходимости добровольного союза народов нашей страны, о необходимости братского их сотрудничества в рамках Союза Республик…»

Алеша, дожидаясь, перевел взгляд на учительницу, и та, отбивая рукой в воздухе ритм, подхватила:

— «Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!»

Толя Скворцов давно уже поддался общему настроению. Правда, память о двойке по-прежнему точила сердце, но уже не мешала мысли оживленно работать, связывать далекое прошлое с настоящим и будущим. Даже к последнему субботнему вечеру со всеми его домашними вспышками, к этим частным, никому не ведомым подробностям из его собственной маленькой жизни, ощутимо протянулась в воображении живительная, кровеносная связь от сталинских слов…

Татьяна Егоровна вызвала Арсеньева, спросила, каковы были материальные и моральные предпосылки нашей победы над фашистской Германией. Потом она заставила Антонова и Скопина, дополняя друг друга, разобрать роль колхозной системы сельского хозяйства в дни войны. В раскрытие и объяснение такой особенности советского народа, как морально-политическое его единство, она уже вовлекла половину класса.

В самый разгар этих объяснений дверь класса открылась и вошел директор. Помахав рукой, чтобы все поскорее садились на места, он направился вглубь класса, пристроился на одной из задних парт.

Занятия продолжались. Но непринужденность беседы была сразу подорвана. Минут пять спустя Татьяна Егоровна уже принуждена была отказаться от двустороннего обмена мыслями в присутствии директора и перешла к обыкновенной, объяснительной форме урока. Она сама рассказала, какую роль играла школа в воспитании миллионов воинов, так героически отстаивавших родину, и стала подводить итог уроку.

Клятва Сталина — клятва народа. И год от году, от Октября к Октябрю, твердо и неуклонно движется Советский народ все дальше и дальше по пути, указанному Владимиром Ильичем…

— Так это все и в учебнике сказано.

Толя сам не понимал, почему вдруг вырвались у него эти слова… Он только подумал так, но оказалось, что подумал вслух, и голос его в совершенной тишине прозвучал громко, вызывающе громко… Он смутился, припал к парте лицом.

— Что? Скворцов! Ты что хочешь сказать? — спросила учительница.

Пришлось подняться с парты. Толя виновато оглянулся на директора.

— Нет, ничего… Я так… То есть я… Так получается… — бормотал он, покачивая на петлях откидную крышку парты.

Он чувствовал на себе множество глаз, удивленных, обрадовавшихся неожиданной забаве, насмешливых или участливых. Разжигаемый этими многообразными, но для него сейчас одинаково обидными взглядами, он вдруг вспыхнул и заговорил запальчиво, с вызовом.

— Конечно, — сказал он, уже смело глядя на учительницу. — В учебнике все это сказано. Общие выводы… Взять и прочитать — только всего… А самое главное — это примеры из жизни… То, чего ни в каком учебнике не найдешь.

Было ли то отзвуком его многодневных томлений и надежд, так и не нашедших себе удовлетворения, или события сегодняшнего урока настолько взволновали его — с Толей Скворцовым творилось теперь нечто небывалое. Его охватил вдруг порыв отчаяния и дерзости. Мысли в нем возникали в изобилии. Теснясь и сталкиваясь, они рвались наружу с такой силой, что Толя буквально трепетал под их неудержимым напором.

Столько времени дожидался он, надеялся, мечтал, что его вызовет Татьяна Егоровна поправляться, а она не захотела его слушать… Ну, хорошо! Ну, пусть! Он не критиковать хотел учительницу, не поправлять ее, не обидеть, а только подкрепить общие выводы живым примером… и раз так получилось…

— Вот! — кивнул он на своего соседа Алешу и даже пальцем показал на него. — Третьего дня я был у него в доме. Там собрались стахановцы, скоростники… мастера по холодной обработке металла. Мы, несколько учеников, сидели в соседней комнате, прислушивались, о чем говорят взрослые. Мы мало что понимали, а все равно слушали… И меня как будто на гору возносило… Я догадывался… Нет, не то… Я всем сердцем чувствовал, — поправился он. — Я чувствовал, что вот они, новые люди, о которых мечтал Ленин. Они новые, но очень простые, самые обыкновенные люди. Пиво пьют. Холодят пиво на кухне, в раковине под краном, и пьют, спорят, рассуждают, — смеются… Но если вдуматься во все, о чем они говорят, то становится понятным все, что сказано в наших учебниках…

Новые мысли волна за волной подхватывали Толю, он едва поспевал намеком упомянуть об одном великом явлении советской жизни, как его перебрасывало к другим, не менее важным примерам.

— Мы были еще так недавно одиноки, — говорил он, — были вроде островом среди океана. И океан этот бушевал, швырял на нас волну за волной, бесился, старался затопить остров, поглотить нас без остатка. А волны сами только вдребезги разбивались и разваливались в пене… Или еще мы говорили так — окружение! Мы одни, а вокруг капиталистическое окружение… А теперь круг разомкнулся. Нет больше никакого окружения! Мы уже не одиноки. Врагам приходится строиться против нас уже не замкнутым кольцом, а линией, фронтом… С нами уже половина человечества… И народные республики Европы, и народная Германия, и великий Китай… И даже в тех странах, где правительства еще капиталистические, большинство народа уже с нами… Во Франции, в Италии…

Никто не перебивал Толю — он чувствовал по глубокой тишине в классе, с каким вниманием слушают его.

— Вот… — переводил он дыхание, как пловец, борющийся с пучиной, но уже увидевший перед собою желанный берег. — Вот… и теперь… Теперь труд — наше главное оружие. Трудом мы проложим и себе и другим путь в завтрашнее — в коммунизм. Самое главное теперь — труд, свободный и счастливый, значит несущий изобилие и гордость. Труд, который завещал нам, уходя от нас, Ленин… Вот! — осматривался он вокруг. — Вот! — повторял он, чувствуя, как рассеивается перед ним жаркий туман, и снова видит он перед собой и учительницу, и директора, и класс, и горшки с растениями на подоконниках.

И, как бы выбираясь на берег после бурного плавания, он произнес уже спокойно и веско, повторяя недавние интонации Татьяны Егоровны:

— И мы клянемся, — сказал он, — мы клянемся, товарищ Ленин, что выполним с честью и эту твою заповедь!

Когда он умолк, директор направился к учительскому столику, на ходу выразительно шевеля пальцами, точно пробуя на ощупь только что отзвучавшую речь и довольно улыбаясь.

— Отлично! — сказал он, обращаясь ко всему классу. — Наблюдения интересные, очень вдумчивые, обоснованные выводы, искренность… Всё это прекрасно! Но все-таки есть одна несообразность… Скворцов, как же это получается? Насколько я понял из встречи с тобой там, на лестнице, у тебя неблагополучно с Конституцией? Так? Двойка?

Толя молчал, учительница ответила за него:

— Двойка.

— Что же получается? Значит, одно у тебя на словах, другое на деле?