Едва автобус остановился и все пассажиры кинулись в обе двери, Толя, склонившись над плечом друга; сказал:

— Наташа зовет к себе.

— Сейчас?

— Очень просит. Пойдем?

— Сейчас? А как же… Дома ждут!.. А как с обедом?.. И поздно уже… Нет?.. А вдруг мама беспокоиться будет?..

Но, конечно, все это были несерьезные вопросы. Алеша просто перечислил все, что только могло удержать его, и тогда решительно объявил:

— Идем! Ясно, что идем!

До станции метро было минут десять ходу, да еще несколько минут в поезде, в тесном соседстве с людьми, настолько чужими, что можно было предаваться любым, даже самым секретным разговорам.

В продолжение этих пятнадцати — двадцати минут девочка покончила со всеми недоразумениями злополучного школьного вечера.

Как хорошо, что Алеша вспомнил про нее и…

— И умница, что ты не затаил против меня зла… Потому что, честное комсомольское, я не виновата… То есть я виновата, но не очень… — Она подхватила под руку обоих мальчиков и поочередно заглянула им в лица. — Ну, правда же, я не забыла про вас, а так получилось… Я просто не заметила, что прошло так много времени.

— Что было, то было. Кончено! — сказал Толя. — Забыто.

— Но совсем забыто! Хорошо? Алеша, забыто? Совсем?

— Совсем.

Но едва Алеша с выражением счастливой готовности согласился с нею, как ему опять пришлось нахмуриться.

— А почему сегодня Харламов не с вами? — тут же спросила она. — Неужели ему было неинтересно на заводе?

— Не знаем… — ответил Алеша. — Мы не спрашивали, интересно ему или нет…

— Но он уверяет, что вы всегда вместе, все трое… Говорит, вы с самого детского сада вместе!

— Верно, были вместе десять лет… — подтвердил Толя.

— Три друга… Но вы совсем-совсем разные… Ваш Коля, знаете, кто? Он вроде Репетилова. То есть такой же болтливый и легкомысленный, как Репетилов. А ты, Алеша, из Тургенева… Я больше всех писателей люблю Тургенева…

— А я? — спросил Толя.

— Вы?.. Вы, пожалуй, из Лермонтова. Да, вы из Лермонтова, Толя… Мне кажется, из вас должен выйти человек с большим, сильным характером.

Это уже было под землей. Поезд только что высыпал пассажиров на ярко освещенную, мрамором выложенную площадку станции и покатил с гулом дальше, вглубь темных туннелей. Все трое прошли коридором к эскалатору. Девочка на движущейся лестнице тотчас обернулась к своим спутникам и, картинно вытянув руку, громко прочитала:

— «Я знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть: она, как червь, во мне жила, изгрызла душу и сожгла…»

Прочитала и засмеялась. И вместе с нею заулыбались все соседи на движущихся ступеньках сверху и снизу.

— Вот вы, Толя, какой, — понизила она голос. — И я очень-очень рада, что познакомилась летом с Алешей, а теперь с вами и с Колей…

На площади, перебираясь с тротуара на тротуар и зорко оберегая мальчиков от бегущих во мгле огней, она успела признаться еще в одной привязанности: есть у нее большие приятели — Саша, студент, и его мама, старшая научная сотрудница в бактериологическом институте… И вот, как Алеша познакомил ее сегодня с жизнью огромного автомобильного завода, так на прошлой неделе ее друзья — биологи показали ей удивительный мир под микроскопом — миллиардные скопища живых организмов на пространстве с ноготь…

— И под микроскопом ничуть не меньше интереса, чем там, у большого конвейера, честное слово! Очень интересно… Я познакомлю вас с этим студентом-биологом. Обязательно познакомлю, — говорила Наташа, уже направляясь со своими гостями по длинным, взаимно пересекающимся коридорам дома-подворья. — Его зовут Саша. И одну блоху, — вдруг звонко рассмеялась она, — тоже зовут Сашей…

Смех одолевал ее со все большей силой. Сквозь влажные с улицы, наполовину сомкнувшиеся ресницы едва проступали зрачки, полные веселого блеска.

— Ой, не могу… А это знаете, кто ему удружил? Это ему родная мама придумала.

— Блоху звать Сашей? — опрашивал Толя, терпеливо дожидаясь, когда девочка успокоится. — Почему? Какую блоху?

И вот уже перед ними была коричневая дверь с тем самым номером, вытравленным на медной пластинке, за которым живут Наташа, ее дедушка и бабушка. Все трое постояли тут, пока история с блохой не была доведена до конца.

Оказывается, блохи на грызунах разносчики самой страшной болезни — чумы. Русские ученые убили чуму: создана прививка против болезни, уносившей десятки и сотни миллионов жертв.

— Но блохи… Вы сказали: «Блоха, которую звать Сашей…» При чем тут блоха?

— А при том! Очень даже при том! Вы понимаете…

Оба мальчика, подчиняясь неприметным и милым движениям ее рук, придвинулись к ней ближе, еще ближе и слушали…

Блохи уже не рассадники смерти, наши ученые заставляют их теперь не губить жизнь, а охранять ее. Сашина мама — специалистка именно по блохам, и когда ей посчастливилось открыть совершенно новую блоху, никогда никем не виданную, еще не имеющую имени, она назвала ее Сашей, в честь сына, тоже будущего бактериолога. Она приучает насекомых под именем «Саша» быть летучей прививкой против чумы…

Они не нажимали кнопки звонка и не стучались в дверь, а дверь сама собой открылась перед ними.

— Что ж вам все в коридоре болтать! Заходите в комнату, — сказала им с порога бабушка.

Наташа, наскоро посовещавшись с бабушкой за перегородкой, захватила полотенце, мыльницу и скрылась.

Снова Алеша был в той самой комнате, всматривался в рояль с бронзовыми украшениями, в металлическую синюю вазу, в которой уже больше не было засохших полевых цветов, в акварельный портрет над письменным столиком. Почему он ступал сейчас так неслышно, так осторожно, приподнимаясь на носки, и переговаривался с Толей совсем односложно и шепотом?..

Вернулась Наташа. Утираясь полотенцем и ежесекундно выглядывая из-за него, она с каждым разом становилась все светлее, даже волосы ее как будто зазолотились больше прежнего.

Потом она принесла таз и кувшин с водой, поливала гостям своим на руки, объяснив, что в умывальную им было бы слишком далеко — туда по коридору только на мотоциклетке или по крайней мере на велосипеде ездить.

Потом бабушка угостила всех обедом.

За столом Наташа призналась, что больше любит встречаться с посторонними, чем с товарищами из своей школы или с артистами: от своих никогда не услышишь такого, чего сама не знаешь… Другое дело — ребята из чужой школы.

— Хоть вас взять: сколько уже разного я узнала с вами! И хорошего, и… всякого.

— Как? И плохого?

— Нет, не плохое… — замялась она. — Не плохое, а… А что ж вы думаете! — решилась она быть откровенной. — Я все отлично вижу! И только потому, что все вижу, и плохое и хорошее, только поэтому я прощаю каждому его слабости.

— Например? — заинтересовался Толя и перестал есть.

— Что же ты такое видишь? — спросил в свою очередь Алеша.

— У тебя? Вижу нетерпимость, жадность. Готов всех локтями расталкивать. Все тебе мешают будто бы…

— Я? Жадный?

— Очень. И самолюбивый, обидчивый… Чуть что — вспыхиваешь, как спичка, и бежишь, и прячешься.

Алеша растерялся от этих слов и от взгляда Наташи, колючего в эту минуту.

— А вы, Толя… вы… Ну, почему вы такой молчаливый, скрытный? Но, правда, вам я все-все прощаю, потому что вы много читаете, много думаете, любите музыку… А ваш Коля, наоборот, чересчур легкий человек, он весь нараспашку, но мелет языком невесть что. Кажется, он часто и сам не знает, что подвернется ему на язык в следующую минуту. Болтунишка! Но с ним, правда, весело и легко…

— А «блоха»? — спросил Алеша.

— Что «блоха»?

— «Блоху» как ты охарактеризуешь?

Несколько секунд Наташа в недоумении водила взглядом с одного гостя на другого и вдруг рассмеялась, погрозила Алеше пальцем.

— Ты про Сашу спрашиваешь? Про студента? Ну, он совсем взрослый, ничего я про него не думала. Он чересчур взрослый для меня, а ты… Вот видишь! Видишь! — воскликнула она снова с ноткой упрека в голосе. — Какой ты завистливый, злой мальчишка!..