У Симки наверняка нашлось бы и много других вопросов относительно диковинного любимца рыб, но Костю выручил звонок на урок географии.

Василия Васильевича, стоявшего с точеной указкой в руке возле географической карты, Симка почти не слышал. То и дело взглядывал сбоку на невозмутимо-серьезное лицо Кости Киселева и по привычке кусал кончик ручки. Кусал-кусал, да и перестал — рот разинул. Радостно подумал: «Сказал, что за травой бегал, а трава совсем вялая была!»

И еще не успел смолкнуть трескучий звонок на переменку — Симка вскочил с места и притиснул Костю на его парте.

— Покажи еще раз червяка, — зашептал он.

— Все-таки решил лизнуть? Пожалуйста, с удовольствием! — Костя раскрыл под крышкой парты коробочку. — Можешь даже пососать. Разрешаю.

— Говоришь, за травой бегал?

— Конечно. Это дорогой червяк, понимающий рыболов двух рублей не пожалеет. Его свежей травой кормить надо.

— Свежей? — ехидно переспросил Симка. — А здесь какая? Сено, а не трава.

Костя поперхнулся. Но только на секунду-другую — тут же овладел собой:

— Сам ты сено! Конечно, целый урок пролежала трава, ну… и немного повяла.

— Немного! Брехун ты, Киселек!

Подобные оскорбительные слова в его адрес давали Косте полное право искренне возмутиться.

— А ну, слезай с моей парты! И мотай вообще куда подальше!

Костя с выражением оскорбленной невинности на лице вышел в шумный коридор, не спеша проследовал в конец его, до самой лестницы, и оглянулся. Мелькали мальчишки, девчонки, коридор, как на аэродроме, гудел плотным гудом, но Симки нигде не было видно. Вот и хорошо, отстал наконец. Костя торопливо сбежал вниз, к раздевалке.

Занятый мыслью о разговоре с Гринькой и о той, уже близкой минуте, когда они потихоньку отопрут медным ключом дверь биологического кабинета, Костя, спускаясь с лестницы, не мог и предположить, что в этот самый момент за ним осторожно, внимательно и с огромным любопытством следят немигающие глаза Симки Калачева.

Отец любил придумывать забавные словечки. Костю, когда тот был еще совсем маленьким, Аркадий Федорович в шутку называл — «пустолейка», оттого что Костя мог целый час плести нескончаемый рассказ, в котором никакого смысла не было, зато нелепиц всяких — больше, чем семечек в тыкве. «Волк съел шляпу, а в шляпе сидело дерево, а на дереве вместо яблок росли гвозди…» И так до бесконечности. И еще Костя в детстве отличался тем, что медленно и лениво ел. Зачерпнет иной раз ложкой кашу и задумается. Да так крепко, что, бывало, и ложкой в рот не попадал. И за это Костя получил новое имя: «тихоешка».

А вот имена, которыми Аркадий Федорович награждал свою прыткую и непоседливую дочку, почти все начинались словом «скоро». «Скоробежка», «скороешка», «скорочитка», «скоромойка» и даже — «скорощейка». О последнем имени следует сказать особо. Сразу и не поймешь, что это такое. Будто бы щи быстро ест. Но «щи» тут ни при чем. Главное — «ищейка». В семье уже давно повелось: затерялась какая-то вещь — у Леночки спрашивают. Она про все знает и помнит. Сразу идет, куда нужно, и приносит пропажу.

Пробковый пояс для плавания Леночка отыскала в одну минуту, хотя лежал он в тесной кладовке на самой верхней полке, под коробкой с елочными игрушками. Да еще и в газету был завернут.

Если бы не брат Костя, Леночка и не подумала бы сейчас, в начале мая, об этих зашитых в полотно и с лямочками на концах почти невесомых пробках для плавания. Пришла из школы, а Костя расхаживает по квартире в одних трусиках, волосы мокрые, красный и очень довольный, словно уже завтра начинаются летние каникулы и годовые оценки в его дневнике самые что ни на есть распрекрасные.

Сестренка собиралась было спросить, отчего он такой мокрый и красный, но увидела на столе зеленую резиновую маску с капельками воды на овальном стекле и спрашивать ничего не стала. Мотнула косичками и хихикнула:

— Водолаз! В ванне ныряешь. Записался бы лучше в бассейн, в секцию. Павлик Баранов — я с ним на одной парте сижу — уже третий разряд получил.

— Пусть твой Баранов просидит под водой семьдесят три секунды!

— А ты просидел? — с интересом спросила Леночка.

— Не веришь? Идем. При тебе погружусь. Может, еще и новый рекорд установлю. Я сейчас отдохнул. И натренировался немного.

— Не надо. Верю, — сказала сестренка и благоразумно добавила: — И голова будет совсем мокрая, а тебе — в школу скоро.

— Точно! — сразу заторопился Костя. — У меня еще одно дело есть. Пустой коробки от пленки не видела?

— В кухонном ящике. А зачем тебе коробка?

Натягивая штаны, Костя сказал:

— Одна девочка много-много хотела знать. Она все спрашивала-спрашивала, и голова у нее сделалась большая-большая. А потом не выдержала голова и лопнула.

— Пожалуйста, очень надо! Не говори. — Леночка сняла белый школьный фартук и пошла мыть руки. Зеленоватая вода в ванне стояла чуть ли не доверху. Леночка опустила в воду руку. Едва-едва теплая. Смелый Костя. Чтобы не болеть, решил закаляться. «А если мне попробовать?»

— Костик! — вытирая полотенцем руки, крикнула она. — А можно мне нырнуть в твоей маске?

Костя появился немедленно. Насчет ныряния он готов был дать любой совет.

— Только воздуху побольше вдохни. И держи потом, не выдыхай. Уши, если боишься, зажми пальцами. Ремешок на маске я тебе сейчас укорочу…

— А хорошо в воде видно?

— Еще как! В общем, ныряй смело! Ты у меня молодец! И правильно: скоро же к морю поедем. Надо тренироваться. Плавать буду тебя учить всякими стилями. Как рыба, будешь плавать. Получше вашего знаменитого Баранова!

— А пробки я все-таки возьму, — сказала Леночка. — С пробками не утонешь…

Когда брат ушел, Леночка разделась, часть воды из ванной слила и добавила горячей.

Напрасно Костя подбадривал сестренку, говорил, чтобы затыкала уши, не боялась, — Леночка, половчей приспособив на голове маску, нырнула в теплую воду. Ой, правда, видно как хорошо! Она рассмотрела свою худенькую руку, пальцы, розовые ногти с белыми крошечными лунками у основания. А больше смотреть не хватило воздуха.

Выскочила из воды, стянула маску и увидела себя в зеркало — тоже красная и улыбается, а косички-хвостики опустились, и струйки с них стекают. Не беда — высохнут.

Довольная не меньше брата, Леночка тоже ходила в одних трусиках по комнатам и мечтала о том, как они прекрасно будут жить на море. Тогда и вспомнила о пробковом поясе, разыскала его в кладовке, примерила, даже ленточки завязала. И совсем развеселилась. Запела, закружилась. Спать они будут в настоящей палатке. В той же кладовке, на нижней полке в брезентовом чехле, лежит туго свернутая желтая палатка. Большая, как раз на четырех человек. Не жизнь, а сказка! С утра до вечера купаться и загорать! А в то время, когда они с мамой будут заниматься хозяйством, мужчины пусть ловят рыбу. Папа же — знаменитый рыболов. Еще в детстве такую огромную щуку вытащил, что в «Пионерскую правду» с ней попал. Потом письма получал. Даже из Болгарии…

И тут Леночка перестала кружиться. Задумалась. На полке, где она только что из-под елочных игрушек вытащила пробки, стоит высокая картонная коробка. Леночка уже дважды знакомилась с содержимым коробки: старые конспекты, письма, перевязанные тесемкой, какие-то облигации, потрепанные блокноты. И был среди них один — с коричневой клеенчатой обложкой. Кажется, какие-то адреса там записаны. Похоже, что адреса… Или она путает?..

Чтобы Леночка-«скорощейка» чего-то не знала, в чем-то сомневалась — быть такого не должно! Через две минуты тяжелая картонная коробка уже стояла на полу, и юная следопытка одну за другой вытаскивала связанные письма, конспекты… Вот и блокнотик с коричневой обложкой. Конечно, какие-то адреса. Не ошиблась. Ветхие листочки, которые, как видно, когда-то часто листали, хранили чьи-то адреса, написанные и еле заметным карандашом и чернилами разных цветов. Записаны были не по алфавиту, а как придется, один за другим. «Да, — подумала Леночка, — аккуратностью папулька в те времена не отличался».