Гринька взял листок: «Здравствуй, мой друг Вавилон! В походе все нормально. Маршрут выдерживаем. Твой друг Григорий».

— Если у вас все будет, как здесь написано, — вкладывая письмо в конверт, объяснил Вавилон, — то исправлять ничего не будешь. А если что-то случится — заболеет кто-то или маршрут изменится, сроки, то сделаешь поправку. Перед словом «выдерживаем» поставишь отрицательную частичку «не». Рассказывали вам в школе про такую штуку — отрицательную частичку?

— Знаю, — слабо улыбнулся Гринька.

— И тогда я буду в курсе. Чего понапрасну тащиться? И еще. Хоть двадцать первое и выходной день, но могут там и другие палатки стоять. Чтобы я не плутал, ты знак подай — повесь трусы. Все понял?

— Понял. Те же самые можно повесить, желтые.

— Ну, молодчина! Как чудненько все у нас! — обрадовался Вавилон. — Сделаешь для меня хорошее дело, и я в долгу не останусь. Любую вещь проси. Фотоаппарат подарю, ФЭД. Обещаю.

В тот же конверт Вавилон вложил пакетик с таблетками, упаковал все в прозрачный мешочек, перегнул вдвое, замотал тонкой резинкой и засунул Гриньке в карман.

— Спрячь понадежней. В подкладку зашей. Куртку с собой берешь?

— Наверно.

— Не наверно. Бери обязательно. Хоть и лето, а не помешает… Ну, сейчас с маман попрощаюсь, и ты проводишь меня. А то, — Вавилон засмеялся, — еще засну в троллейбусе…

Действительно, сидя на задней скамейке, рядом с Вавилоном, Гринька видел, как у того сами собой закрываются веки. «Что же буду делать, если заснет?» — с тревогой подумал Гринька.

За окном троллейбуса мелькали деревья, дома, сменялись шумные улицы, на которых Гриньке еще не доводилось бывать, и он чувствовал себя смятым, маленьким, одиноким. Хоть бы Вавилон разговаривал. Сидит клюет носом. Выехали за город, и скоро показалось словно отлитое из стекла длинное здание аэропорта.

Будить Вавилона не пришлось. Сам открыл глаза.

— Уже приехали? — удивился он. Часть дороги, видимо, он все-таки проспал.

В аэропорту Гринька был первый раз и потому с любопытством наблюдал, как с неимоверным ревом выруливают на стоянку прибывшие из далеких городов самолеты, как вдали, со взлетной полосы, отрываются от земли и взлетают серебристые машины.

Объявили посадку на Симферополь. Вавилон поднял чемодан и одной рукой обнял Гриньку.

— Надеюсь на тебя. Выручай.

Гринька кивнул. Конечно, выручать надо. И не хотел бы, а надо. Оставшись один, он опустил голову, тяжело вздохнул. Ждать, когда взлетит самолет Вавилона, Гринька не стал. Сел в троллейбус и во втором часу дня возвратился домой.

Правую половину пола мать покрасила, диван его был сдвинут к окну. В комнате стоял резкий, неприятный запах краски, начисто истребивший вкусный апельсиновый дух.

— Ребятишки два раза спрашивали тебя. Куда ж ты пропал? — спросила Валентина, облаченная в линялый халат.

— На старую квартиру ходил, к приятелю, устало ответил Гринька. — Голова чего-то болит.

— Краски надышался, — сказала мать. — Посиди на балконе.

Он с трудом пролез к балконной двери и вышел на свежий воздух. Сев на стул, привалился спиной к шершавой теплой стене и закрыл глаза. Хорошо. Сидел бы так, сидел… Гриньке даже захотелось проглотить одну из таблеток, которые лежали у него в кармане. Заснуть бы и спать долго-долго…

Когда Гринька, вышедший подышать воздухом, сидел, привалившись к стене, то солнце, будто сочувствуя ему, некоторое время ласковым лучом касалось его щеки, уха, радужно посверкивало в сомкнутых ресницах глаз. Но время шло, и солнце добралось до карниза крыши, светлый лучик соскользнул с Гринькиного уха, две-три минуты посидел у него на руках, но покинул и руки, спорхнул с коленей. А вскоре и весь балкон, с серыми листами шиферного ограждения, облупившимися перилами, велосипедом — пыльным, с грязными, непротертыми колесами, — погрузился в тень.

И Гринькина душа будто ожидала этой тени. Он подумал: «Чего раскис-то я? Да пусть себе забирает этот маг, раз жизни ему теперь нет без него. Если бы моя была вещь — другое дело».

И еще Гринька вспомнил, как недавно пробирались они с Киселем в биологический кабинет. Перед самим-то собой врать нечего: ведь хотел тогда микроскоп утащить? Хотел. И не застукай их техничка — неизвестно, может, наплевал бы на Киселя, засунул бы микроскоп в портфель, и делу конец… «Черт с ним, нетрудное дело — кину в котелок таблетки и спать лягу. А там не моя забота. Ничего не видел, ничего не слышал. И когда еще это будет! И будет ли? Мало ли что может случиться».

Совсем легко стало Гриньке, будто и нет у него в кармане никакого письма, никаких таблеток. Поднялся со стула, боком пролез из двери на некрашеные половицы, разыскал в ящике буфета рыболовные лески, а на их место сунул пакетик, полученный от Вавилона.

Пообедав с матерью на кухне, Гринька с жадностью съел апельсин и, почти не выпачкав в краске ботинок, благополучно выбрался из квартиры.

На недоуменные вопросы приятелей он ответил до того складно, что впору было хоть самому поверить:

— От бабушки-то когда переехал? Давным-давно. Думал, что лески дома у меня, в ящике лежат, шарю — нет лесок. И вспомнил: Валерка осенью брал их. Вот, думаю, зажилить хочет! Теперь, думаю, и не признается. Такая злость меня взяла, даже на базар не пошел… — Тут Гринька на секунду осекся: про базар-то напрасно сказал. Но Костя, заинтересовавшийся судьбой лесок, в нетерпении спросил:

— Ну, признался Валерка?

— Еще бы! Ждал его как дурак два часа, да чтобы не признался!.. Вот они! — И Гринька, как вещь невиданной ценности, вытащил из кармана «пропавшие» лески.

— Да у нас три штуки! — обрадовался Костя. — Как раз пять. Ура! Всем по удочке.

— А спиннинг? — напомнила Леночка.

— Спиннинг, наверное, не возьмем. Папа сказал, что и так слишком много всего набирается. И кинокамеру не возьмет. Тяжело. Ты же не понесешь рюкзак!

— Я лекарства буду нести. Видишь, медицинскую сумку делаю. — И Леночка подняла над головой (чтобы все видели) белый, из плотной блестящей пленки пакет с красным крестом без нижней палочки. — Дорисую крест, а потом ремешок пришью. Буду на плече носить. Если кто ногу поранит, у меня все тут есть. И зеленка, и пластырь, и бинт с ватой…

— А посмотри на мою работу. — Симка взял с подоконника остро заточенные деревянные колышки и с гордостью добавил: — Шкуркой обтер. Гладенькие. Чтобы в землю хорошо входили. А здесь вырезы для веревки сделал.

— Э! — наигранно обиделся Гринька. — Это несправедливо — без меня все поделали!

— Не волнуйся, работы всем хватит. — Костя это проговорил солидно, не без основания считая себя главным после отца. — Посуду надо собрать, продукты в мешочки разложить, баночку для соли…

— Дела! — усмехнулся Гринька.

Костя с неодобрением взглянул на приятеля:

— А рюкзаки постирать и приготовить белье, обувь, полотенца. Ага! А простыни, мыло, зубные щетки, бидон для воды, маску с трубкой, компас…

— Дневник! — вставила сестренка. — Бумагу, конверты для писем.

— Магнитофон, — напомнил Симка. — А как гербарии будем: делать? Книжка нужна — цветы и листья закладывать.

— Палатку еще проверить, — добавил Костя. — Фонарик зарядить…

— Ну наговорили! — Гринька даже присел и уши заткнул.

Да, все, что перечислили и чего еще сразу не вспомнили, надо было собрать, пересмотреть, рассортировать и с толком уложить в рюкзаки, чтобы ничто не болталось, не бренчало.

Через три дня, на втором «рабочем совещании» (правда, без чая и пирожков, но опять же с черешней, еще более спелой и аппетитной, при виде которой Гринька невольно вспомнил Вавилона), начальник похода вынес из другой комнаты зеленый, туго набитый вещами рюкзак и поставил его посреди комнаты.

— Вот такой упитанный поросеночек будет у каждого, — улыбнулся Аркадий Федорович и предложил: — Кто хочет надеть?

«Упитанный поросеночек» всех развеселил, и все захотели попробовать, как он будет сидеть за спиной. Даже Леночка хотела.