Тот день, вернее часть дня (после ухода Наташи), и другой день, когда она должна была ехать с Романом на Белое озеро, Вавилон выдержал. А на следующее утро он тщательно выбрился, надел сиреневую рубашку, желтые носки в полосочку, начистил туфли.

— Неужели на свиданье? — удивилась и обрадовалась Алла Игнатьевна.

— Все может быть.

— Так рано?

— Все может быть. — Вавилон картинно застыл перед матерью, приподнял подбородок. — Ну как?

Алла Игнатьевна лишь руками развела:

— Да что говорить! Не видать больше Роману своей Наташи… Волик, перемени запонки. Надень янтарные, что я подарила на день рождения.

Он послушался, переменил… Впрочем, возможно, что все это напрасные хлопоты. Ведь он просто хочет ей позвонить.

В кабинке телефона-автомата он опустил монету, вздохнул глубоко и стал набирать номер, который помнил так хорошо, будто знал его всю жизнь.

— Кто это? — услышал он тихий и глухой голос.

«Сестренка, — догадался Вавилон. — Сейчас начнет допрашивать».

— Это Наташин друг, — проговорил он. — Владислав. А Наташу можно позвать?

В трубке долго молчали. Вавилон даже подул в мембрану. Неожиданно послышался всхлип.

— Она в больнице.

— Почему в больнице? — Он был ошеломлен.

— Разбилась… на машине.

— Как разбилась? — крикнул он в трубку. — Когда?

— Вчера вечером… Мама всю ночь пробыла в больнице.

— Она… — Вавилон хотел спросить «жива?», но испугался этого слова. — В какой она больнице?

— В железнодорожной… Но к ней не пускают. Скажите, это плохо, что к ней не пускают? — снова всхлипнув, спросила девочка.

Что он мог знать? Вавилон повесил на рычаг трубку и с минуту неподвижно стоял в кабине. Потом рывком толкнул дверь и сразу оказался в другом мире — по-прежнему, словно ничего не случилось, шли и разговаривали люди, мальчишка, часто отталкиваясь ногой, ехал на самокате… И тут он увидел «Волгу» с шашечками. Машина быстро приближалась, в ней сидел лишь водитель. Вавилон бросился наперерез, поднял руку. Парень в фирменной фуражке приостановил машину и помотал головой.

— По вызову.

— Друг, — сказал Вавилон, — в больницу надо. Вот так!

— Какая больница?

— Железнодорожная.

— Садись, — распахнул парень дверцу. — Сделаю крюк.

— Слушай, — спросил Вавилон, когда выехали на проспект, — это плохо, если к больному не пускают?

— Да уж чего хорошего, — невесело усмехнулся парень. — Покалечился кто?

— Друг на машине разбился.

— Много народу бьется. Век колес. Любитель?

— В том-то и дело. Права только получил. Да и то… — Лишь сейчас Вавилон подумал, что ни разу еще не вспомнил о Романе. А ведь он тоже, наверно, пострадал.

В приемном покое больницы он узнал, что Наташа лежит на первом этаже хирургического отделения в восьмой палате. И что к ней действительно никого пока не пускают.

— А вы подробностей не знаете? — спросил он у пожилой сестры.

У него был такой несчастный и растерянный вид, что она пожалела его: машина врезалась в каменное ограждение. Девушка пострадала сильно. Находится в шоковом состоянии. А водитель отделался сравнительно легко — сломана рука и разбито колено. Лежит здесь же, в девятнадцатой палате на втором этаже.

— А будет… жить она? — потрясенный ее словами, спросил Вавилон.

— Мы всегда надеемся. И делаем все от нас зависящее, — уже строго и официально сказала сестра.

Весь день он провел в больнице. Видел мать Наташи. Ее около двух часов наконец пропустили к дочери. К этому времени он уже кое-что знал о Наташе. Молоденькая медсестра Люба, на вид почти девочка, прониклась к нему сочувствием и по его просьбе даже заглядывала в восьмую палату — еще раз посмотреть, в каком состоянии больная.

— Температура еще высокая. Дыхание тяжелое. Второй раз влили кровь, сейчас она в сознании. Ушибы позвоночника и плеча. Щеку, кажется, порезало стеклом. Не видно, забинтовано… Да вы не волнуйтесь, — успокоила медсестра, — жить будет.

— А как она сама-то? — спросил Вавилон. — Держится? Разговаривает?

— Смотрит. Глаза у нее красивые.

— Не плачет?

— Нет. Смотрит в окно. Видите, какая погода сегодня. Небо синее. Глаза такие печальные.

— Ну, а зайти к ней никак нельзя?

— Что вы! Сейчас ни в коем случае!.. Может быть, к вечеру… Я до утра дежурю. В девять сменяюсь. Вы еще будете здесь?

— Я никуда не уйду.

И Вавилон никуда не ушел. Он мог бы, конечно, подняться на второй этаж в девятнадцатую палату. К Роману его пустили бы. Только ему совершенно не хотелось его видеть. То, что Наташа была в таком тяжелом состоянии, а бородач отделался лишь переломом, вызывало в нем злость. Как же это получилось? Неужели не была пристегнута? Про страховочный ремень Вавилон думал не переставая.

Часов около семи сердобольная сестричка Люба высунулась из двери, тихонько шепнула:

— Минут через пятнадцать, кажется, устрою. Я Наташе сказала о вас. По-моему, она обрадовалась… Только что же вы… хотя бы букетик цветов… Недалеко, на углу сквера, продают. Деньги у вас есть?..

Как ошпаренный выскочил он на улицу и едва не бегом поспешил к скверу. У чистенькой, интеллигентного вида старушки он купил розовые гладиолусы на длинных ножках и крупные садовые ромашки. Люба, увидев его с цветами, одобрительно кивнула и подала халат. Она провела Владислава тихим строгим коридором к дальней палате номер восемь и взялась за ручку двери.

— Пять минут, не больше. Прошу вас. Я и так нарушаю…

Он осторожно открыл дверь и слева, на кровати, увидел Натащу. В палате было еще три койки, и кто-то лежал на них, но он видел только Наташу. И прежде всего ее глаза — большие, неподвижные. Поверх простыни темнела чуть смуглая и тонкая ее рука. Голова была забинтована до самых бровей. Повязка закрывала и часть лица.

Он подошел к Наташе, и бескровные губы ее шевельнулись:

— Видишь, какая…

— Не надо, — с трудом выговорил он. — Ты поправишься… Вот цветы тебе. — И положил цветы на тумбочку.

— Спасибо… Это возмездие мне, Владик… Я сама виновата.

— Глупости. Ни в чем ты не виновата.

— Мне надо было оставить его… Давно оставить… А я…

— Наташа, не надо. — Он опустился рядом на стул. — Все будет хорошо. Вот увидишь, все будет очень хорошо.

Губы у нее дрогнули. Она, кажется, силилась улыбнуться.

— Шрам останется. Кто со шрамом полюбит…

— Да ты о чем говоришь, глупенькая?

— Владик, ты меня не презирай. Ладно?

— Глупенькая, я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю… — Она закрыла глаза и повторила: — Я знаю. Владик, дай мне руку.

Он накрыл своей ладонью ее бледные, с голубыми жилками пальцы. Не открывая глаз, Наташа сказала:

— Не эту. Другую дай.

Вавилон испугался. Помедлил.

— Ну…

Он подчинился. Теперь Наташа маленькой, невесомой ладонью накрыла его руку, руку, которой Вавилон всегда так стеснялся — изуродованную, с тремя оставшимися пальцами. Вавилон почти не дышал; подрагивая, секундная стрелка на его часах сделала полный круг. Наташа сказала:

— Очень болит спина.

Скрипнула дверь. Медсестра Люба укоризненно покачала головой.

— Наташа, — прошептал он, — я приду завтра.

— Да, — устало ответила она. — Приходи…

В эту ночь он не сомкнул глаз ни на минуту.

Еще не было и девяти утра, когда он подходил к железнодорожной больнице. На углу сквера три расторопные старушки уже расположились с корзинами и ведрами своего душистого цветочного товара. Он выбрал красные гвоздики. «Наташе понравятся», — подумал Вавилон.

Поспешно миновав знакомые двери хирургического корпуса, он вошел в вестибюль и увидел, что дверь открыта; по коридору шли две сестры, проковылял в коричневом халате больной на костылях. Вавилон был в нерешительности — что делать? Окликнуть сестер? Или подождать Любу? Она же в девять сменяется. Где-нибудь здесь. Ждать ему пришлось не долго. Люба, с уставшим, осунувшимся лицом, уже не похожая на девочку, появилась в конце больничного коридора. Он помахал ей рукой, и сестра увидела его. Она подошла и внимательно посмотрела на Вавилона.