— И мне надо бы с вами, но время слишком раннее, — сказал Майсель.

— Да. Генералы утром долго нежатся в постелях, потом пьют кофе.

Взгляд гауптмана, трезвый и угрюмый, остановился на безруком человеке в офицерской шинели, но без знаков различия, неразговорчивом и державшемся отчужденно.

— Извините, я больше не могу разрешить вам находиться в расположении моего подразделения. Вы не военнослужащий.

— Я понимаю. — Бухольц взял свой вещевой мешок. — Сейчас пойду на почтамт. Должно быть письмо на мое имя. Я не знаю адреса родных.

— И еще. Господин обер-лейтенант, — Хён посмотрел на Майселя исподлобья, — почему вы не пошли ночью в комендатуру? Там выразили удивление.

Майсель шагнул к Хёну.

— Господин гауптман, прошу прощения за резкость, но я никому не поручал докладывать обо мне. Я нахожусь в должности командира батальона и знаю свои обязанности. Никогда бы я не пошел на доклад в таком безобразном виде, в каком были вы. Лучше выговор за опоздание. Вот так должен выглядеть немецкий офицер на докладе! — обер-лейтенант вытянулся, гладко выбритые щеки сияли, глаза остро смотрели из-под опущенного козырька фуражки. — Теперь можно и в комендатуру. Но после того, как попрощаюсь с другом. Мало мы были вместе, узнали очень много. Унтер-офицер, два стаканчика!ꓺ

Штейнер открыл термос, и гауптман повел носом, втянул воздух — пахнуло коньяком, а не кофе. Ни Хёна, ни своего унтер-офицера не пригласил обер-лейтенант выпить при расставании с безруким.

— Будь счастлив, Томас!

— Будь здоров, Людвиг!

— Я оставлю на главном почтамте тебе письмо.

Они обнялись. Безрукий Томас Бухольц ушел. У гауптмана опять появилась хрипота, он откашлялся.

— Я разыщу в штабе знакомого офицера, спрошу, когда удобнее повидаться с генералом. До свидания, господин обер-лейтенант!

— Мы встретимся здесь через час, — сказал Майсель таким тоном, будто не нуждался в содействии гауптмана.

Вернувшись, гауптман застал обер-лейтенанта и его унтер-офицера за работой — они заполняли бланки требований на продовольствие, боеприпасы, горючее. Хён был доволен: удалось разыскать знакомого офицера, встреча получилась дружеской.

— Он уже майор, — сообщил Хён не без зависти. — А вот нам, господин обер-лейтенант, не везет. Кстати, неприятная для вас новость. Слышал разговор: штаб корпуса, вероятно, ночью уезжает из Кенигсберга, и в связи с этим вряд ли удастся вам повидать генерала Вартмана.

Эта новость так поразила обер-лейтенанта, что он долго не мог слова вымолвить, растерялся, несмотря на обычную свою выдержку и, судя по наградам, смелость. Будто он появился в Кенигсберге не квартирьером от своего батальона и полка, не по службе, а ради личного письма своего командира с какой-то просьбой к генералу — личной или касающейся полка, но теперь это письмо теряло свое значение, поскольку весь корпусной штаб передислоцируется. «Карьерист, должно быть, этот обер-лейтенант, — подумал Хён, — несомненно карьерист и подхалим: услужливость превыше службы».

— Куда переезжает штаб корпуса? — спросил Майсель, тяжело приподняв длинную голову.

— На запад, в оперативную группу «Земланд» или совсем из Восточной Пруссии, точно не знаю. Да бросьте вы расстраиваться из-за этого письма!

— Какое там к черту письмо! — вспылил вдруг обер-лентенант. — Я с болью думаю о Кенигсберге. Что же выходит? Мы ослабляем оборону города.

— По-моему, ничуть, — сказал гауптман. — Зачем здесь два крупных штаба? Все войска будут подчинены непосредственно коменданту крепости генералу от инфантерии Дату. Одно командование — больше порядка.

— Пожалуй, это верно. И мне меньше забот.

— И не будем терзать мозги, не нашего ума дело — почему да как? Сегодня совещание офицеров Кенигсбергского гарнизона. Приглашают всех офицеров, от командира батальона и выше. Там объяснят.

— Значит, мне надо быть, — оживился обер-лейтенант. — Я исполняю обязанности командира батальона вместо заболевшего майора Веннера и представляю здесь боевой офицерский состав своего полка. Но как с пропуском?

— Это трудно. Вас не может быть в списке.

— Есть знакомый майор, — напомнил Майсель Хёну. — Знаете что, господин гауптман, мне думается и не без основания: в предстоящем сражении нам стоять плечом к плечу, наши батальоны будут рядом. Фронтовая дружба — великое дело, ее надо закрепить. Унтер-офицер! — подозвал Майсель Штейнера с термосом, и гауптман радостно крякнул.

Все школы и многие другие здания были превращены в лазареты, оттуда выходили калеки, их не обещали эвакуировать — армия рассчиталась с ними, для гитлеровских властей они были обузой. Сколько их бродило по улицам Кенигсберга в поисках знакомых или просто угла, где бы можно приютиться. Бухольцем никто не заинтересовался: безрукий даже в фольксштурм не годен.

Поглядывая на номера домов, Томас отыскал нужный, поднялся на второй этаж. После звонка дверь открылась. Мужчина в домашнем халате отступил в изумлении на шаг и остановился. Гость вошел, захлопнув дверь.

— Томас, неужели это ты?! — воскликнул хозяин.

— Густав!ꓺ

Братья обнялись. Томас мог сделать это лишь одной рукой.

Они были похожи, оба черноволосые, сухощавые, но Густав старше лет на шесть-семь.

— Каким образом оказался здесь? — таков был первый вопрос, и он означал, что старший брат больше удивлен и озадачен, нежели обрадован.

— А где Гита, где маленький Эрнст? — не отвечая, Томас оглядывал квартиру.

— Нет Гиты, — упавшим голосом сообщил Густав. — Погибла. В прошлом году. При налете английских бомбардировщиков. Я не мог написать тебе. Из воинской части ответили, что ты пропал без вести. А Эрнст… Он уже не маленький. По военному времени. Исполнилось шестнадцать, и его зачислили в фольксштурм. Но скажи, как ты пробрался сюда?

— Тебе сейчас на работу? — опять не ответил Томас, — Ты — на прежнем месте?

— Только что пришел с завода. Работал ночью. Днем — шеф с моим помощником. Вот — собрался позавтракать, — показал Густав на скудный стол. — Присаживайся. Есть бутерброды с овощной икрой, кофе. Давай помогу снять шинель. Рука — совсем, по плечо… Да-а. И все же это лучше, чем… Садись, ешь и рассказывай.

— Прежде я должен кое о чем спросить тебя, Густав, — Томас взял с тарелки тоненький ломтик хлеба, намазанный баклажанно-капустной кашицей. — Ты, конечно, в партии?

— Конечно. Иначе я не был бы главным инженером крупного завода.

— Крупного подземного завода боеприпасов? — хотел Томас узнать поточнее.

— Не только боеприпасов. Мы вырабатываем особые взрыватели. Но зачем ты сразу о таких делах?

— Не удивляйся, — сказал Томас. — Видишь ли, фронтовики стали очень любопытны, они хотят знать все, что происходит на родине, говорят друг с другом напрямик, если хорошо знакомы. Поэтому не удивляйся. Мы братья, и откровенности должно быть больше. Сколько рабочих на вашем заводе?

— Около пяти тысяч.

— Все немцы?

— Нет. Есть французы, поляки. Даже русские, но не из военнопленных.

— И завод не пострадал при налетах английской авиации? Хотя он ведь под землей.

— Не в этом дело. На территорию нашего завода не упала ни одна бомба.

— Вон что! Какие же объекты они бомбили? Я вижу: город порядком разрушен, — кивнул Томас на окно. — Это не от русских снарядов и бомб: развалины старые. У англичан была какая-то цель.

— Жилые кварталы, порт и гавани. Гита погибла, когда шла домой.

Братья помолчали. Потом Томас сказал:

— Порт и гавани — дальний прицел. Англия — морская держава.

— Да. И я понял: эти бомбежки мало помогли русским. Но рассказывай же о себе, — попросил Густав.

Томас медленно потянул кофе, отставил чашечку.

— Горько вспоминать, трудно словами передать. Раненый, я валялся в лесу около Минска. Раненный в руку и бедро. Взяли в плен. Руку спасти было невозможно. Я скрыл, что перед войной получил образование инженера. Просто случайно оказался командиром саперного батальона. Русским требовались рабочие руки — восстанавливать города, которые мы разрушили. Но что я мог сделать одной рукой? А кормить меня даром не стали и освободили. И я пошел домой… Ты мне не веришь?ꓺ