Колчин постучал о кабину, пожал руки своим случайным попутчикам, закинул ногу через борт, нащупал колесо и спрыгнул на землю. Машина фыркнула и свернула влево.

Лейтенант шел одиноко по грязной дороге, накрывшись плащ-накидкой; горбом на спине выпирал вещевой мешок.

Здесь недавно был бой. За размоинами кюветов чернели обгорелый, изуродованные машины с белыми крестами на бортах, перевернутые фургоны. Среди них застряла тридцатьчетверка: в броне совсем небольшая дырка с оплавленными краями. Дальше еще наш танк — одна гусеница слетела, и оголенный каток беспомощно выставился, подобно культе. Может быть, давний дружок Шестопалова погиб в одном из этих танков?ꓺ

Возле дороги редкие домики с мертвыми окнами — безлюдье; немцы убежали, советские солдаты не задерживались тут. На ступеньке крылечка сидел старик в шапке с козырьком; на плечах — рваное одеяло. Круглые густо-синие очки темнели, как пустые глазницы. Лицо обросло бородой. Это был немец. Редко встретишь бородатого немца.

Лейтенант поздоровался и спросил: как жизнь?

Старик промолчал. Он был полуслепой или совсем слепой и чутко уловил в вопросе больше любопытства, нежели искреннего участия. Зачем спрашивать, как живется? Все понятно и без того. Но он не обиделся. Его удивило то, что с ним разговаривал немец.

— Ты пленный, бежал из плена, — сказал старик утвердительно, не шевелясь, лишь едва приподняв голову. — Почему не спрячешься? Ведь всюду русские. Они убьют тебя, несчастный немецкий солдат. Беги! — уговаривал слепой.

А перед ним стоял советский офицер в новой шинели, обхваченной желтыми, еще не потемневшими от времени и сырости ремнями. Но старик-немец не догадывался, что это русский. Он только слышал молодой голос и удивлялся появлению своего человека, советовал скрыться поскорее. А тот ни слова не сказал о себе и спрашивал слепого, почему он не ушел от русских и есть ли в деревне еще кто из немцев.

— Ни живой души, — проворчал старик и с горечью признался, что ему, слабому и слепому, невозможно было уйти, его просто бросили. Старик долго сидел в подвале, продукты кончились. И вот сегодня он вышел — пусть русские убивают…

— Что там, на дорогах? — спросил старик.

— Машины, войска.

— Война… Проклятие! Он говорил, что германская империя должна пойти по той же дороге, по которой прежде шли тевтонские рыцари, и с помощью меча приобрести земли для германского плуга.

— Кто говорил?

— Разве ты не знаешь? Фюрер. Он писал в своей книге, что слезы войны дадут хлеб насущный. Слез и крови пролито много, а где хлеб? Чего ты ждешь, солдат? Хочешь вместе со мной умереть — не от пули, так от голода?

— Никто вас не тронет, — сказал Колчин, натягивая плащ-накидку и собираясь идти дальше, но, помедлив, развязал мешок, вынул буханку хлеба, отломил половину и положил ее в руки слепому. Руки дрогнули. Старик быстро ощупал хлеб, поднял выше и понюхал.

— Ты русский! — вскричал слепой, по хлебу догадавшийся, с кем говорил: он держал не эрзац, а настоящий хлеб, какой ел давным-давно и хорошо помнил его ни с чем не сравнимый запах и вкус. — Скажи, ты русский?

Ответа слепой не услышал.

Колчин был уже на дороге.

— Мечты, надежды — все к черту!ꓺ — выругался он. — Получилось не то, к чему стремился, о чем мечтал. А могло бы… И этот за своего принял. У слепых особенно обостренный слух. По разговору для слепого старика я — немец…

Начальник политотдела Витебской Краснознаменной дивизии подполковник Веденеев знакомился с новым инструктором. Посмотрев кандидатскую карточку, Веденеев мысленно пожалел, что прислали такого молодого политработника: лейтенанту Колчину всего двадцать один год. Но просьба политотдела дивизии прислать человека, хорошо знающего немецкий язык, была срочной, ее выполнили, теперь дела не изменишь.

— Игнат Кузьмич! — громко позвал Веденеев, и в комнату вошел пожилой рыжеусый ефрейтор в фуфайке. — Организуйте чаек нам с лейтенантом.

Усач принес кружки и чинно удалился, чтобы не мешать разговору. Подполковник кивнул ему вслед:

— Шабунин — старый солдат. В первую мировую войну побывал у немцев в плену, знает язык. В случае чего, вам помощник. Мы с ним встретились в сорок первом… Ну, а сейчас коротенько расскажите о себе для лучшего знакомства, — попросил Веденеев.

Коротенько получилось так.

Крестьянский сын из Тульской области. Недалеко от родной деревни были две немецкие коммуны: «Морген рог» и «Роте фане». Вместе с немецкими ребятишками Юрка Колчин бегал на Оку рыбачить и купаться, вместе с ними учился в школе. Весной сорок первого года уехал к тетке в Ленинград, чтобы поступить в фабрично-заводское училище. Началась война. Блокада, голод… Зимой еле выбрался из Ленинграда по льду Ладоги. Взяли в армию — курсы, год работы с немецкими военнопленными. Он хотел на фронт или в тыл врага разведчиком, подал рапорт. Просьбу удовлетворили. Началась подготовка. После голодной жизни в блокированном Ленинграде у Колчина испортились зубы, их заменили золотыми — лощеным и богатым должен выглядеть молодой немецкий офицер с дворянской фамилией. Летом сорок четвертого года сбросили с самолета к белорусским партизанам. Вскоре с группой партизан попал под минометный обстрел, и какая нелепость — ранило осколком в ногу. Так и не успел ничего сделать. После освобождения Белоруссии долечивал рану в госпитале. Прибыл в политуправление фронта. Там инструктаж, назначение…

— Где вас сбросили к партизанам?

— Район Беловежской пущи. А что, товарищ подполковник?

— Ничего. Знакомы те места. — Веденеев встал, подошел к печке — его знобило.

— Теперь — о предстоящей работе. До вас была женщина. Умный, смелый человек Эрна Августовна. Три года работала подпольщицей в оккупированной Прибалтике. Освободили ее от службы в армии по болезни. А работы у нас сейчас очень много. Так что вы — как нельзя вовремя…

Подполковник вернулся к столу и продолжал:

— Сегодня я был в политотделе армии. Есть задание, о нем в нашей дивизии знают генерал Сердюк, заместитель комдива полковник Афонов, начальник разведки. Предстоит лично вручить письмо одному немецкому генералу в Кенигсберге.

Летом прошлого года, вы помните, в районе Минска была почти полностью окружена и разгромлена Четвертая ненецкая армия. Ее штаб с отдельными частями успел заблаговременно убраться дальше на запад. Самую большую группу окруженных войск возглавил командир двенадцатого армейского корпуса генерал-лейтенант Мюллер.

В окружении он убедился, что все попытки вырваться из котла напрасны, и сдался в плен. Наше командование предложило Мюллеру условия капитуляции окруженных немецких войск. Генерал в обращении по радио сообщил эти условия и приказал сложить оружие. Немцы прекратили сопротивление. Сделав такой шаг, Винцеиц Мюллер не остановился на этом.

— И сейчас — активный участник движения «Свободная Германия». Нам говорили…

— Да. Вот кем написано письмо, которое надо вручить командиру корпуса Вартману. Кто это сделает? Один бывший офицер немецкой армии. Он прислан политуправлением фронта, находится у нас. С ним пойдут два или три человека, верные комитету «Свободная Германия». Им нужна помощь. Дело важное. Мы хотим скорейшей победы, чтобы не проливалась кровь наших бойцов, не гибло в Кенигсберге гражданское население и пленные — русские, поляки, французы — их там тысячи. Поэтому предпринимаются вот такие шаги, и немецкие антифашисты готовы пойти на смерть лишь бы не допустить ненужного кровопролития, пойдут даже с малой надеждой на то, что у генерала Вартмана хватит разума и смелости отдать приказ, какой отдал своим войскам в прошлом году Винценц Мюллер.

— Займемся практической стороной дела, — Веденеев раскрыл планшетку, вынул карту и развернул ее на столе. — Почему выбран участок нашей дивизии? Смотрите карту. Правее этого форта — лес, он тянется до пригорода восточнее Кенигсберга. Здесь к нам перешел немецкий унтер-офицер, потом группа женщин-работниц подземного военного завода. Перебежчика мы оставили у себя, для испытания послали с листовками к немцам, и он благополучно вернулся. Все этим топким и лесистым путем. Поарму было доложено, и там решили… А я еще не знал и отправил Штейнера — так зовут перебежчика — с заданием сагитировать группу немцев и привести сюда. Он был бы отличным проводником. Должен вернуться этой ночью, но появиться ли? Во всяком случае, мы должны выполнить поручение. От командования дивизии за это отвечает заместитель комдива по строевой части Афонов, от политотдела — я, разумеется. Но поскольку вся операция проходит через политорганы, вы понимаете, главная ответственность — на нас с вами. Сегодня отдохнете, а завтра впрягайтесь в работу. Изучите здесь, — показал на карте Веденеев, — передний край. Правее не залезайте — там близко канал Ланд-Грабен, проходит дорога, оборона у противника крепкая. А сейчас познакомимся, так сказать, персонально… Игнат Кузьмич! — окликнул Веденеев ефрейтора. — Пригласите сюда Людвига.