— Товарищ майор, тут же стреляют!

— Слышал. Гранаты есть?

— Одна всего…

— Растяпы! — ругнул их Наумов. — Ну, ладно, при умении одной хватит. Ты иди по этой дорожке. Недалеко — бронетранспортер немецкий. Подшибли его где-то, он сунулся в перелесок и застрял. Люк открыт, немцы не показываются. Надо подобраться — не спереди, где пулемет, а сзади — и в люк гранату… А ты, — сказал майор другому красноармейцу, с автоматом, — следи. Если немцы высунутся, очередь в них.

Пригнувшись, бойцы побежали. И скоро Наумов услышал несильный, приглушенный броневыми стенами взрыв и затем голос:

— Товарищ майор, их трое было. Уложил всех одной гранатой!

«Как бы не так!» — подумал Наумов и не похвалил бойца хотя бы за смелость — ведь тот, идя к бронетранспортеру, не знал, что немцы там мертвые»

Вернулся запыхавшийся связной, доложил: артиллеристы с пушкой застряли в грязи.

— Тянут, потянут — вытянуть не могут, товарищ майор. За лошадьми побежали.

— Проваландались. Не надо уже… Что командир батареи сказал?

— Просил передать: фрицы собираются высыпать из форта. Наша разведка подползла близко, слышала — за воротами гогочут, все там столпились.

Заглянув на КП, Наумов резко отчитал начальника штаба:

— Вы что спите тут? Немецкий бронетранспортер разгуливал возле командного пункта батальона. Безобразие!

Он даже выругался, а этого раньше за ним не замечалось и совсем не шло ему. Подумал о себе:

«Нервы сдают. Где у тебя, Наумов, прежняя выдержка? На войне человек грубеет. Вероятно, не каждый, но я на себе замечаю это. Стал бойцам «тыкать», со своим начальником штаба, офицером, разговаривал резко, ругался, как извозчик. Они могут обидеться на меня. Развинтился!ꓺ»

Уже стали видны пушки батареи. Мысли Наумова обратились к форту:

«Что с Колчиным? Мы должны выручить его. Говорил ему: уйдем из форта! Дал бы Сердюк три-четыре танка или батарею самоходок, я эту крепость взял бы штурмом, без помощи Афонова справился бы. Я изучил ее. У форта слаба противотанковая оборона — ворвались бы в ворота.

Не послушались. И то сказать: с миром шел человек, и лучше нет дела! Жив ли он?»

Весь форт как будто опустился в глубокое и длинное ущелье, протянувшееся с запада на восток — на выходах из него видны отсветы пожаров. Иногда треск автоматов раздается совсем недалеко за стенами. Солдаты гарнизона бегают по открытому двору, исчезают в казематах и появляются с железными коробками, несут ручные пулеметы. Похоже, они готовятся к вылазке. У тыльной стены, около ворот, собралась большая группа автоматчиков.

Колчина и Шабунина повели не к выходу, а влево, в темный угол, отгороженный кучей пустых ящиков. Позади кроме гауптмана и Майселя шел всего один солдат с автоматом — гауптману не нужно было лишних свидетелей.

Этот участок форта был глухой. Колчина и Шабунина поставили лицом к стене. Два светлых пятна от электрических фонариков легли на стену, и в центре каждого круга — тень. Колчин мог тронуть свою тень рукой.

Где-то позади стоял Майсель, ожидая команды. Или он будет действовать по своей воле, — стрелять, когда захочет? Что на душе у этого Людвига или Фрица? Ведь он говорил, что сам выбрал новый путь борьбы. Согласился выполнять задания своего Комитета и нашего политотдела. Ходил в Кенигсберг, рискуя жизнью, и на обратном пути застрелил нескольких немцев. Неробкого десятка человек, и можно поверить, что он стал антифашистом, для этого тоже нужна смелость. А тут струсил и готов на подлое убийство, лишь бы спасти свою шкуру. Понимает ли он, что его не пощадят? Гауптман прибегает к обычным гестаповским методам, они известны Майселю.

Напрягая последние силы, Колчин старался держаться спокойно, но небывалая тяжесть давила на плечи так, что ноги будто увязали в землю.

«Тень, только тень осталась, безмолвная, бесплотная», — он двинул рукой, чтобы шевельнулась и тень.

Это движение гауптман заметил.

— Русский офицер нетерпелив. Старый Иван мне больше нравится. Стоит как вкопанный столб. Обер-лейтенант Майсель, вы сами вызвались расправиться с посланными сюда большевистскими агитаторами, вы и раньше убивали большевистских комиссаров и коммунистов, не так ли?

— Я выполнял приказы командования, — еле слышно ответил Майсель.

— Не сомневаюсь в твердости вашей руки. Держите пистолет. У него верный бой. Если промахнетесь, не говорите мне, что целились старательно. Не поверю. И тогда придется доказать на вашем затылке. Вам представилась единственная возможность искупить свою вину. Не советую пренебрегать.

Гауптман издевательски разглагольствовал, он не спешил — сигнал к вылазке гарнизона из форта еще не был подан.

Наша дальнобойная артиллерия стреляла залпами, тяжелые снаряды с гудением и шелестом проносились над фортом и долбили землю в западной стороне.

Колчин вспомнил: унтер-офицер Штейнер, перебежавший линию фронта, рассказывал в политотделе, что его выручила русская артиллерия — разрушила домик, в котором он сидел под охраной до суда, и ему удалось бежать.

«Если бы наша артиллерия ударила по форту, если бы можно было вызвать огонь на себя, ни секунды не промедлил бы, и Шабунин тоже… — мелькнула мысль у Колчина. — Огонь на меня, огонь всей артиллерии, не жалейте снарядов, не щадите нас, пусть погибнут и враги! Молиться готов: давайте огонь!»

Но будет направлен только единственный выстрел из пистолета почти в упор.

— Господин лейтенант, я просил вас говорить Томасу и Артуру о меня, — Сказал Майсель по-русски.

— Что? Повторите на своем родном языке. Кто такие Томас и Артур, их фамилии? — быстро спросил гауптман.

— Я сказал русскому офицеру, чтобы он передал привет Томасу и Артуру. Я знал их, и русский лейтенант знал. Не хочу называть фамилий. Эти немцы изменили фюреру, их нет…

— Передать привет на том свете? Это остроумно, — рассмеялся гауптман.

Колчин не мог понять, что означают слова Майселя.

«Зачем говорить о Томасе Бухольце и Артуре Ворцеле? Это еще одна издевка, ехидная издевка: мол, просил сообщить, но, как видно, просьба не может быть выполнена… Чего они медлят? А мне уже не страшно. Я уже смотрел в глаза смерти, помню чувство слабости, равнодушия к себе. И сейчас почти спокоен. А дальше — ничего не будет, и у других не будет — бессмертных нет. Не страшно. Только тяжело терпеть издевательства. Но ни слова они не услышат от меня, ни единого звука…»

Щелкнул затвор — пистолет уже в руках Майселя. Он целится в затылок. Сверлящая боль вошла туда раньше пули. Тень перед Колчиным качнулась, ноги его, как в болото погружались. Он тяжело повернул голову к Шабунину.

— Игнат Кузьмич, прощайте! — проговорил Колчин, и, кажется, слов не получилось. Он поднял руку и вяло взмахнул — прощай!ꓺ

Но Шабунин, стоявший справа, на расстоянии трех шагов, услышал и сказал:

— Прощайте, товарищ лейтенант! Прощай, Юрий… — и замолчал: он не знал отчества Колчина — в армии не называют по имени и отчеству того, кто старше званием, а Шабунин был дисциплинированным солдатом.

Позади словно стекло треснуло. Колчин резко качнулся вперед и уперся руками в стену, в свою тень.

«Только тень осталась, а меня уже нет… Но если я вижу ее, значит…»

Он не упал совсем, не был убит и даже не ранен. Промахнулся Майсель! Или намеренно. Что это?ꓺ Пуля не ударилась о стену.

Гауптман рассмеялся с клокотанием в горле.

— О, да этот большевистский офицер — трус! Падает от одного звука. Обер-лейтенант Майсель, была небольшая проверка. Я дал вам пистолет, заряженный холостым патроном. Все в порядке, не огорчайтесь. Теперь смотрите — я вставляю обойму с двумя боевыми патронами, этого вполне достаточно. Ха-ха! Советский офицер оказался просто трусом. А еще предлагал нам капитулировать. Это не комиссар. Что вы скажете о нем, Майсель?

— Это — политический офицер. Из политотдела дивизии.