— Давно пора бы так…

Его никто не одернул. Внутренне довольный, Лаш поспешил добавить с намеренным безразличием:

— Впрочем, если среди вас есть желающий взять на себя ответственность за Кенигсберг, я уступлю свой пост, буду подчиненным.

Таких не нашлось. Лаш облегчил их совесть. Молчал и Микош.

— Тогда не будем медлить и предпримем практические шаги, — сказал Лаш. — Назовите двоих парламентеров, приготовьте документ, удостоверяющий их право на установление контакта с командованием Красной Армии. Наше решение следует держать пока в секрете.

Слово «капитуляция» не произносилось, говорили о контакте, о приостановлении боев. Микош спросил:

— Документ подпишете вы, господин генерал?

— Нет. Зачем же? — поспешно и не сумев скрыть боязни, ответил командующий. — Контакт пойдет через вашу дивизию, с остальными постоянной связи нет. Вам и надлежит подписать. Сошлитесь на мое имя. Честь имею! — простившись, Лаш торопливо удалился в свою комнату, чтобы избежать неприятных вопросов и разговоров.

Микош, хмурый, с темным лицом, сказал одному из полковников:

— Я полагаю, вполне достаточно вашей подписи. Можете сослаться на меня. Честь имею! — и командир дивизии шагнул к двери.

— Прошу подождать. Я полковник генерального штаба, не могу, не вправе. Вот — начальник артиллерии вашей дивизии полковник Гефкер, являющийся и вашим заместителем, — лицо достойное. Я не против того, чтобы сослаться и на меня. Честь имею! — козырнул генштабист.

«Честь имевшие», высокие должностные лица прежде всего боялись подписать первый документ для переговоров о капитуляции.

Полковник Гефкер оказался смелее. Он сам для себя написал следующий документ:

Все покинули кабинет начальника штаба Лаш, узнав, что первый шаг сделан, вздохнул с облегчением:

«Что ж, — рассуждал он, прячась по шею в глубоком, теплом кресле, — сражение проиграно. У противника все козыри. Крайне важно сохранить оперативную карту. Будущий историк, изучая ее, скажет, что генерал сдался не по слабости духа, он имел перед собой многократно превосходящие силы».

Будто на топографической карте, в учебной аудитории была разыграна военная операция, в которой он действовал безукоризненно, как блестящий полководец, но противник оказался сильнее; а потери и разрушения — понятия отвлеченные.

Свою же оперативную карту Лаш и сам не мог прочесть правильно — из-за скудности сведений о своих войсках и неточности пометок; будущий историк, взяв ее, истолкует, как захочет.

В штабе гвардейской дивизии готовились к встрече командования кенигсберского гарнизона, принявшего условия капитуляции. Здесь уже побывали немецкие парламентеры и ушли обратно вместе с двумя советскими офицерами. Скоро должен появиться комендант со всей своей свитой.

Генералу Гарзавину было приказано помочь гвардейской дивизии транспортом для доставки пленных в штаб армии и затем в штаб фронта. Гарзавин сам приехал к гвардейцам.

Слышались короткие приказания. Все двери — настежь: сновали красноармейцы, подметали полы, тащили стулья, стараясь не стучать, и эта беготня, похожая на предпраздничные приготовления, явно выдавала, что тут все рады; не в какую-нибудь другую дивизию, а сюда придет Лаш со своими генералами.

Из того полка, через боевые порядки которого должны провести немцев, прибежал капитан с разбойной щетиной на лице, торопливо доложил комдиву:

— Товарищ гвардии генерал-майор, пленные и парламентеры благополучно прошли через передний край. Командиром полка выставлены специальные посты. Порядок, товарищ генерал!

— Ужас! — воскликнул сквозь смех комдив, — Какой там «порядок»! Вы смотрели на себя в зеркало?

— Некогда было, товарищ генерал.

— У вас звероподобный вид. Побриться и немедленно!

— Ни одна бритва не возьмет, товарищ генерал.

— Постричь его и побрить, — весело распорядился комдив. — Лаш, вероятно, до сегодня в глаза не видел советского офицера при исполнении служебных обязанностей. А вам предстоит встречать. Немедленно привести себя в порядок.

В соседней комнате капитана усадили на стул, скоблили двумя бритвами одновременно, драли так, что у него — слезы из глаз. Спрыснули одеколоном, и он побежал в штаб полка, до которого — рукой подать.

Вскоре тот же капитан, моложавый, розовощекий, вновь предстал перед комдивом.

— Идут!ꓺ

Просторная комната штаба освещалась множеством свечей; они горели, тихо потрескивая; язычки пламени дрожали, покачивались. Внезапно смолкли разговоры. Открылась дверь. Там, в темноте коридора, люди замешкались немного: кто должен войти первым?ꓺ

Гарзавин, комдив и офицеры штаба смотрели на распахнутую дверь. Интересно, как выглядит генерал Лаш после сдачи казалось бы неприступной крепости?

Вошел низкорослый, чуть сгорбившийся генерал в шинели с черным бархатным воротником. За ним — еще генерал и пять полковников. Сняв перчатки, передний четко козырнул и представился:

— Генерал от инфантерии Лаш. — И умолк в непонятном ожидании.

«Чего он ждет? — подумал Гарзавин, сидевший в кресле возле стола. — Чтобы я и все здесь встали, отдали честь?»

Никто не поднялся. Лишь командир гвардейской дивизии выступил вперед, дав понять, что он выслушает доклад. Лаш поочередно назвал своих спутников:

— Генерал-лейтенант Микош, полковник генерального штаба Зускинд, полковник Берлиг…

Перечислив всех, он подал бумагу со своим последним приказом.

Никакого допроса пленных в штабе дивизии не предполагалось. Им дадут немного отдохнуть, затем посадят в машины. Комдив пошел докладывать по телефону командарму.

Взяв со стола бумагу, Гарзавин стал читать. Текст, отпечатанный на машинке, уместился на половине страницы.

Гарзавин не положил, а бросил бумагу на стол — что-то не понравилось ему в приказе. Пленных уже переписали — фамилии и занимаемые должности. Больше их не спрашивали ни о чем, и они не переговаривались между собой, ждали, когда и куда их повезут. Комдив задерживался у телефона: он хотел доложить непременно командарму, но командарм в это время разговаривал со штабом фронта.

— Их виль тринкен. Битэ!ꓺ — попросил тихо Лаш, и кадык под его щучьим подбородком непроизвольно двинулся.

«Тринкен» — слово, понятное почти каждому. Красноармеец, дежуривший у дверей, сказал:

— Главный генерал хочет пить.

— Принесите, — разрешил начальник штаба.

Красноармеец ушел и скоро вернулся.