На шоссе показались автомашины. Пронесся бронетранспортер с пулеметами на бортах, за ним небольшая легковушка с брезентовым кузовом, затем длинная легковая… В этой машине рядом с шофером сидел военный крепкого сложения, в зеленой фуражке, надвинутой на глаза. Офицеры, стоявшие ближе к дороге, успели разглядеть на широком погоне большую звезду, советский герб и догадались, кто едет. Советский маршал, командующий русскими войсками. Он предлагал окруженному в Кенигсберге гарнизону сложить оружие, не проливать зря кровь.

Немецкие офицеры торопливо взяли под козырек. То же сделали и все другие офицеры в колонне, глядя на первых, вскинувших руки к козырькам, а солдаты замерли по стойке «смирно».

Маршал проехал по дороге на запад, к Земландскому полуострову.

Колонна немцев выстроилась на шоссе и двинулась дальше. Конвоиры, шедшие далеко друг от друга, перекликались:

— Хороши фрицы пленные. Дисциплинка!ꓺ

— Смотрите зорче! Как бы они по команде своих офицеров не выкинули чего-нибудь.

Пленные шли спокойно, покорно, и не было отстающих.

Фронт двигался по Земландскому полуострову, перехватив его весь, пробивал оборонительные полосы одну за другой, ломился сквозь сосновые леса, где всюду попадались немецкие бункеры с дерном наверху, похожие на могильные курганы, а на морском побережье, среди песчаных дюн бункеры с плоскими и длинными крышами напоминали надгробные плиты. Фронт в своем громовом движении давил все эти укрепления и на пути к Пиллау оставлял за собой павших в бою…

Кенигсберг стал тыловым городом. Здесь временно осели армейские тылы. Интенданты, хозяйственно осмотрев пустые форты, устроили в них продовольственные и вещевые склады. В городе находилось много гражданского населения, вчерашних невольников и невольниц — не представлялось возможным репатриировать сразу всех, отправляли, как позволял транспорт. В пригородах, наиболее уцелевших, разместились полевые госпитали и медсанбаты, и при каждом были созданы отделения для раненых и больных гражданских лиц. На попечение наших медиков перешли оставшиеся немецкие лазареты с врачами и множеством раненых. Они были почти без медикаментов.

По всем этим учреждениям и среди репатриантов прошел слух: город заминирован, под дома заложена взрывчатка. К ней под землей подведен провод. Он протянут далеко, конец его в руках врага. Слух упорно распространялся. Официально никто его не опровергал. И люди тревожились, особенно раненые, которые не могли двигаться.

Прошло несколько спокойных дней, опасения постепенно исчезли, подобно остаткам заледеневшего снега возле теневой стороны домов.

Аскар Жолымбетов не слушал разговоров о заложенной всюду взрывчатке. Каждое утро после завтрака он покидал роту выздоравливающих, оставленную в городе медсанбатом дивизии, и с подвязанной рукой уходил бродить по городу. Он искал Катю Щурову.

Наконец-то погода установилась теплая, ясная. Распростившись с полушубками, ватниками, шапками и даже с шинелями, военные ходили в гимнастерках и пилотках. Солнце светило так, что на тротуарах ослепительно искрились обломки стекла, и если где открывались уцелевшие окна, по стенам домов метались зайчики. Грязь высохла, На деревьях лопались почки.

Но весна, с теплом и солнцем, с появившейся зеленью, не особенно радовала Аскара: он не мог найти Катю. А ведь слово дал умирающему другу! Часами он простаивал на сборных пунктах репатриантов. Там по спискам выкликали фамилии. Аскар надеялся — сейчас услышит: «Екатерина Щурова!» И одна из девушек откликнется: «Здесь!» Но так и не дождался этого, хотя обошел все сборные пункты в городе.

Ничего не добился и в комендатуре. Там не имели сведений о каждом отдельном человеке. И дали совет поискать в госпиталях: возможно, Екатерина Щурова ранена или больна.

Аскар пошел по армейским госпиталям и дивизионным медсанбатам. В первом госпитале ему сказали, что Екатерина Щурова у них не значится. И он уже повернул было прочь, но тут увидел военфельдшера Гарзавину. Она, эта красивая девушка, делала уколы бойцам батальона Наумова, и с ней поругался Щуров; она везла раненых, когда на санитарную машину напали немцы, — Аскар и другие легкораненые красноармейцы отбросили их автоматным огнем.

Аскар рассказал ей, зачем пришел.

— Вот — наденьте, — Лена подала халат. — Сходим в женскую палату. Я там никого не знаю. Дежурю только возле мужа.

«Уж не тот ли полковник?» — подумал Аскар и пошел за ней.

В женской палате Кати не было.

— Вы из дивизии Сердюка? — спросила Лена. — Тогда зайдемте к моему мужу. Он так скучает по однополчанам!

Аскар увидел не полковника, а молодого парня с белыми волосами, бледным лицом, в одной нижней рубашке. Он лежал на койке, одеяло сбито до пояса. Гарзавина поправила одеяло, сказав:

— Юра, вот красноармеец из нашей дивизии, поговорите. — И ушла.

Колчин долго смотрел на Аскара, припоминая, где видел этого бойца-казаха.

— Мы встречались в батальоне Наумова.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Говорите громче.

— Да, встречались. — Аскар подвинулся к нему ближе.

— Вы пришли проведать меня?

— Нет… И проведать, конечно, — смутился Аскар. — Что с вами, товарищ лейтенант?

— Контузия… Наступали на Фирбруденкруг. Проклятое место. Я находился на КП батальона. Целый день бой за поселок. Гиблое место… Рядом разорвался снаряд. Оглушило, и не помню, что дальше.

Колчин не хотел больше говорить, отвернулся к стене. Аскар мало сочувствовал лейтенанту: контузия — пустяк, это пройдет. Совсем молодой джигит, здоровый, руки, ноги на месте и никакой царапины на лице — ничего страшного. Зачем же отчаиваться?

— Спасибо, что пришли, — не глядя, Колчин слегка кивнул — простился.

Видно, не скучал этот лейтенант по своим однополчанам.

В другом госпитале Жолымбетов увидел Веденеева. Подполковнику недавно сделали операцию. Сиплым, неузнаваемым голосом Веденеев сказал Аскару:

— Где нам еще встречаться, как не здесь, в госпитале… Кого видел из наших?

Вторая койка в палате пустовала — сосед Веденеева, майор, ушел в медсанбат своей дивизии долечивать рану, и Аскар чистосердечно рассказал о лейтенанте Колчине.

— Странный он какой-то… Будто ничему не рад.

— Это от контузии. Замкнулся и думает о себе, — еле слышно говорил Веденеев, обхватив левой рукой забинтованное лицо. — Боится, что навсегда останется глухим и потеряет свое счастье… Терзания могут довести до беды. Он же умный человек. Эх, молодость, молодость! — вздохнул Веденеев, — Или уж верно, что рассудительность — признак старости.

— Да, вы всегда такой рассудительный, товарищ подполковник. Как сейчас вижу вас в первый день войны, — напомнил Аскар. — Как трудно нам было! Без вас пропали бы.

— Болезнь старит. И что ни говори, а на пятый десяток пошло…

— Много ли это? Я родился, когда моему отцу было пятьдесят лет. Теперь давно за семьдесят, а он еще пасет отару овец. Работает.

— Работает? — переспросил Веденеев и задумался. — Работа, дорогой, это, пожалуй, самое главное в жизни. Пока можешь работать, сознаешь себя полезным.

Аскар хотел спросить подполковника о семье. Но отворилась дверь, появился новый сосед Веденеева, и надо было уходить.

Нового соседа, закованного в гипс и забинтованного, привезли на каталке из операционной и положили на койку, освобожденную майором. Раненый еще не очнулся от наркоза. Голова тяжело вдавилась в подушку.

Стараясь ступать на носки, вошел красноармеец, бойкоглазый и ловкий в движениях, — связной, должно быть. Он принес гимнастерку своего командира, порванную на боку, и аккуратно повесил ее на спинку стула. Веденеев увидел погоны полковника, Золотую Звезду Героя, два ордена Ленина, два Красного Знамени, ордена Суворова, Александра Невского, Красной Звезды, медаль «За отвагу», гвардейский значок. Рукой подозвав к себе красноармейца, Веденеев молча указал на раненого — «Кто это?»

— Командир нашего полка гвардии полковник, Герой Советского Союза Булахов, — шепотом доложил связной.