— Ну, что молчишь?

— Спасибо, что пришли, товарищ подполковник.

— Благодарю за спасибо. — Веденеев присел рядом с Колчиным, сказал дружески: — Ты же совсем еще молодой, Юрий. Что такое контузия?. Мне довелось испытать. Было чувство боязни, неуверенности в себе, тоска. Верно? И у тебя есть. И еще… Понимаю: Лена. Жизнь приобрела иную ценность, новый смысл. Но у тебя же характер! Ты можешь побороть все тревоги, отбросить тоску, боязнь. Ведь можешь?

— Могу, — промолвил Колчин, сутулясь. — Отчасти вы правы. Есть это самое, тоска, боязнь. Но вы не о всем догадываетесь. Я разочаровался.

— В чем?

— В деле, которым занимался.

— Опять? — спросил Веденеев громче обычного.

— Сейчас объясню, товарищ подполковник. — Колчин суетливо порылся в постели, нашел под подушкой немецкую газету. — Вот — один экземпляр оставил для себя. «Фрейес Дейчланд» — орган Национального комитета «Свободная Германия». Здесь помещена статья Винценца Мюллера. Я кое-что переведу. Слушайте. «Все немцы, кроме нацистских преступников, жаждут мира. Однако они не в состоянии осуществить свою волю. Они не решаются действовать и тем самым обрекают себя на верную смерть. Неужели всех злодеяний Гитлера, подло обманувшего и опозорившего армию и народ, всех жертв, понесенных по его вине, недостаточно, чтобы разжечь пламя гнева против Гитлера и гитлеровских приспешников? Только жгучая ненависть к этим врагам народа, их подручным — палачам и холопам даст возможность германскому народу хотя бы в последнюю минуту внести вклад в дело собственного освобождения». Ведь это крепко сказано, товарищ подполковник? — на миг Колчин оторвался от газеты.

— Крепко и убедительно.

— Далее Мюллер зовет к немедленным действиям. «Главное — сделать первый шаг решительно и повсеместно. Стоит лишь устранить для начала хотя бы первых попавшихся пособников Гитлера, фанатиков, шпиков и карателей, и восстание распространится вширь и вглубь». Видите, он верит в восстание немцев. В конце Мюллер призывает: «Действовать надо без промедления и повсеместно, даже там, где не удастся установить связь с другими частями. Иначе погибнут новые сотни тысяч людей. Нельзя терять ни одного дня!» Прекрасная статья за подписью немецкого генерала! Этих газет прислали в политотдел целую пачку. И не только нам, разумеется… Я направил Штейнера и еще трех перебежчиков в тыл к немцам. Штейнер с одним вернулся, двое пропали где-то… Он доложил, что газеты разбросаны возле блиндажей. Ему даже удалось в бункере прочитать статью генерала Мюллера вслух солдатам, они соглашались со всем, что написано. И я надеялся: толк будет. Но когда мы перешли в наступление, начались упорные бои. Батальон Наумова поддерживала батарея Космодемьянского. Убит майор Наумов, убит Александр Космодемьянский, многие погибли. — Колчин отбросил газету. — Вот цена всему этому…

Веденеев медленно поднялся. Он подошел к окну и долго смотрел на улицу.

— Да, жаль людей. Очень… — произнес он тихо. Колчин не расслышал его и продолжал, кусая губы:

— Какое там восстание! Приказ взял верх над разумом, и немцы сопротивлялись так, будто конца войны не видно. Вот цена агитации!

— Какие потери! Генерал Гурьев… Сколько пролито крови! Очень жаль, — повторил Веденеев и повернулся к Колчину. — А о цене скажу: есть цена! После войны немцы узнают, где правда, кто высказал ее. То, что сделал и делает Национальный комитет «Свободная Германия», — будет основой строительства новой Германии. Ты, надеюсь, понимаешь это. И еще лучше поймешь, убедишься. Тебе еще придется поработать с немцами.

— Этим делом больше заниматься не буду, не могу и не хочу, — вяло отозвался Колчин.

— Не хочешь — не надо, — Веденеев шагнул к нему. — Но неужели и мечту свою — по боку?ꓺ

— Какую мечту? — Колчин заметно насторожился.

— А такую: разведчик в стане врага… Забыл? Руки опустил! Или думаешь, после войны врагов не будет? Задумывался? Нет! Коммунист, называется… — выговаривал Веденеев сурово.

И Колчин вскочил, босой, в немыслимо широких шароварах, подвязанных у щиколоток, оглядел себя, как-то неумело поправил свое нелепое, смешное одеяние, застегнул ворот и с уверенностью сказал:

— Все-таки я буду разведчиком!

— Но прежде всего брось хандрить, возьми себя в руки. Давай поговорим, садись, — Веденеев подвинул стул к кровати. — У тебя хорошие возможности: знание немецкого языка, храбрость…

— Это, же я слышал от Афонова при первой встрече.

— Что он еще сказал при первой вашей встрече?

— Еще?ꓺ — Колчин потер лоб, вспоминая. — Неудобно о себе, но не мои слова: немного везения к вашей смелости и находчивости, и вы, лейтенант, были бы уже майором, — так говорил Афонов.

— Это на него похоже, о карьере он мог сказать. А тебе надо увидеть большую, благородную цель! — сказал Веденеев с увлечением. — Представим обстановку после войны. Победители — мы, конечно, и еще Англия, Америка. Победителями будут антифашисты в Германии. Но останутся немцы с жаждой реванша. Так было в истории. Реванша будут добиваться не под гитлеровским флагом, а под другим, но тоже с антисоветским криком. И у них найдутся сообщники, покровители. Классовая борьба!ꓺ Ты мало учился, не успел. Но знаешь, что толстосумам нужна война и против кого, в первую очередь, им хотелось бы. Они вскормили Гитлера, вынянчат, вскормят и другого агрессора. Не нужен нам сладкий самообман. Обстановка предвидится сложная. Значит, тебе потребуется кроме смелости, находчивости еще очень важное — идейная подготовка, больше того — закалка! Чтобы ты был целеустремленным, способным глубоко осмыслить события, мог самостоятельно принимать верные решения, — Веденеев мял скрюченные непослушные пальцы. — Ты смена нашему брату и пойдешь туда, куда направит партия. Твое желание — в разведку. Очень важно. И мне представляется… — Веденеев наклонился, с поощрительной улыбкой глянул в глаза Колчину, — попадаешь ты в лагерь к немецким военнопленным, заводишь дружбу с теми, кто мечтает о реванше, едешь с такими в Германию. Не допустить войны — святое дело! Ты, Юрий, будешь на переднем крае борьбы. Ты можешь. Кое-кто из немцев знает тебя в лагере, когда ты был там в немецкой форме. Верный и простой ход…

— Практическую сторону вы, товарищ подполковник, представляете себе слишком просто.

— Тебе, конечно, виднее, ты готовился.

— Ни слова об этом! — торопливо предупредил Колчин.

Лена, войдя, обрадовалась Веденееву и с изумлением посмотрела на веселого Юрия, показавшегося ей здоровым.

— Вы исцелитель, товарищ подполковник! — воскликнула она.

— Я сам нуждаюсь в исцелении.

Веденеев не стал мешать им и попрощался. По дороге в свой госпиталь он думал о Колчине:

«Пожалуй, выйдет из него настоящий разведчик. Фронт научил многому…»

Булахов спал, дыша ровно и спокойно. Веденеев не знал куда девать себя. В одиночестве, более тягостном, чем постоянное недомогание, он размышлял:

«Исцелитель, исцеление… От какого это слова? Цель, целый, что ли? Вернуться в прежнее, целое, без изъяна состояние… Без цели нельзя вернуться. Булахов и Колчин выздоровеют. Я помог им увидеть цель, у них прилив сил. А у меня что впереди?»

Веденеев мучился в раздумьях, и одна всем известная истина поразила его сейчас своей ясностью и простотой: жить одиноко — участь горькая. Многое сможет заменить, взять на себя работа, но останется еще нечто неразделимое ни с кем, только при себе останется и на всю жизнь, как эта горькая усмешка, вызванная шрамом.

Он попросил у медицинской сестры два листка бумаги, вынул из кармана гимнастерки авторучку и присел к столу. Указательный и средний пальцы не разгибались, придерживать ручку невозможно. Веденеев сжал ее большим и безымянным пальцами, попробовал писать. Он выводил буквы старательно и неторопливо:

«Уважаемая Эрна Августовна…»

— Нет, «уважаемая» — не то, — промолвил он, рассматривая свои каракули. — А ведь она знает мои почерк и не поверит, что это я пишу. Ничего, можно объяснить, почему у меня так плохо получается.