Лайнел и Вероника повернулись к столу и увидели кипу писем, некоторые из них со штемпелем «Океаника», другие отеля «Ванделёр», и все с брызгами крови. С губ Оливера вырвался какой-то непонятный звук. Молодой человек упал на колени у кровати, не говоря ни слова обхватил руками прикрытые простыней ноги Эйлиш. Александр подошел к нему и взял за плечи, пытаясь унять спазмы, которые охватили тело Оливера, когда тот, наконец, осознал реальность происходящего, что ноги, которые он прижимал к лицу, не потеплеют, как бы он их ни целовал. Но даже тогда молодой человек не заговорил, это пугало друзей больше всего: они поняли, что потеряв Эйлиш, они потеряли и Оливера. Оливер, писатель, лишился слов.

Эйлиш похоронили на следующий день на кладбище Сент-Джайлс. На протяжении всей церемонии не прекращался дождь и маленькая процессия, собравшаяся у свежей могилы, вынуждена была сказать свое последнее прости по зонтами. Тяжелые капли стучали по крышке гроба и слезами стекали на надгробную плиту с именем Эйлиш. Два простых слова ранили, словно кинжал, служа чуть ли не более болезненным свидетельством, чем безжизненное тело там, в Кодуэлл Касл. Напоминанием о том, что происходящее было реальностью, а не кошмарным сном, и для нее действительно все кончено. «Сандерс» — было начертано на мраморе. Могло быть «ОЛэри», или «Сильверстоун», или даже «Драгомираски», но все единодушно решили, что сама девушка выбрала бы «Эйлиш Сандерс».

Когда священник произнес последние слова и могильщики начали спускать гроб с помощью специальных веревок, Вероника уже не могла сдерживать рыдания. Она приникла к обнимающему ее Лайнелу. Рядом стояли Александр, миссис Хокинс, Мод и Сильверстоуны, которые прибыли в Оксфорд буквально этим утром и обнаружили в доме Куиллсов столь печальную картину. Леди Лилиан беззвучно плакала, укрывшись под вуалью и не сводя глаз с насыпаемой на гроб земли. Ее мать неотрывно смотрела на Оливера. Облаченные в перчатки пальцы леди Сильверстоун изо всех сил сжимали руку сына, которые неподвижно стоял у могилы, словно кладбищенское дерево. Должно быть, его молчание беспокоило мать не меньше, чем его друзей. Она смотрела на него так, словно опасалась, что он в любую минуту бросится вниз.

Но у Оливера не осталось сил на что-либо подобное. Когда церемония подошла к концу, он попросил друзей оставить его одного на несколько часов. Взглянув на их встревоженные лица, он добавил приглушенным голосом, что не стоит волноваться — бросаться в реку он пока не собирается. Его слова явно никого не убедили, но, в конце концов, Александр кивнул и все направились ждать Оливера в Кодуэлл Касл, который стал его домом в последнее время. Под звуки летней грозы, скользя невидящим взором по брусчатке, Оливер медленно пошел к дому на Полстед-роуд, который они с Эйлиш купили всего несколько недель назад. В кармане лежал ключ, который он прихватил с письменного стола перед похоронами, и теперь молодой человек вошел в дом, который сейчас показался ему гораздо темнее, чем в прошлый раз. Здесь тоже слышался навязчивый перестук дождя, сопровождавший Оливера, пока он тяжело поднимался по лестнице, хватаясь за перила, словно изможденный старик.

«Когда я произнесу твое имя после дождя, оно будет звучать по особому, словно все эти годы звук твоего имени хранился на моих устах в ожидании того, что его произнесут, наконец, в полный голос.» Преследовавшее его ощущение пустоты от ухода Эйлиш было почти удушающим. Вот здесь они тогда стояли и беседовали с миссис Мюррей. «Как здесь светло», — сказала она ему, тогда еще жена. Куда же теперь исчез тот свет? Как Эйлиш удалось забрать его с собой?

Ноги его подгибались, когда он направился к хозяйской спальне. Оливер осторожно присел на кровать, которую они так и не разделили, провел рукой по кремовым занавесям. В голове вспыхнуло новое воспоминание: Эйлиш что-то говорила о том, что хочет заменить их на голубые; про ирландские пейзажи, которые могла бы написать Вероника и… про вазу с цветами на комоде. Кажется так. Только планов и мечтаний, которые теперь покоились под землей, приговоренные так и остаться одной из грёз, которыми Оливер жил столько лет.

Он даже не заметил, как участилось его дыхание. Воздух с шумом врывался в его легкие, руки бессознательно колотили по матрасу. «Неужели все кончено», — подумал он, и по его лицу потекли слезы. Словно так ничего и не изменилось за все эти годы, а он все тот же мальчик-мечтатель, верящий, что где-то там его ждет муза. Почему никто не предупредил его, что музы погибают, если слишком сильно приблизятся к людям?

— Эйлиш… — словно выдохнул он ее имя и сглотнул, чтобы не захлебнуться слезами. — Эйлиш, я не могу… если тебя нет, то я…

«А сейчас, мистер Сандерс, спуститесь вниз и скажите миссис Мюррей «Да!». Скажите, что мы хотим этот дом и хотим жизнь, которая нас в нем ждет.»

— Эйлиш! — вскричал Оливер и зарылся лицом в ладони. Он едва мог дышать. — Пожалуйста, скажи что мне делать. Пожалуйста, скажи, что ты здесь, что ты не оставила меня. Я не могу дальше жить, не могу без тебя…

Он совершенно не стыдился своих слез. Повернув голову, Оливер почти увидел ее вновь, босиком шагающей по матрасу, похожую на банши, с которой он ее однажды спутал. На устах играла улыбка, в глазах сияла жизнь, а воспоминания ее рук на лице Оливера дышали теплом и уютом.

Опустошенный болью, он не сразу заметил, что был не один, но на его зов пришла вовсе не Эйлиш. На пороге комнаты стояли его мать и сестра. Наверное, они, волнуясь о его состоянии, последовали за ним до самого дома, а потом вошли в незапертую дверь.

— Профессор Куиллс просил нас тебя не беспокоить, — грустно прошептала леди Лилиан. — Но мы боялись оставлять тебя наедине с твоими мыслями…

Леди Сильверстоун молчала. Она прижимала к груди сверток, завернутый во что-то, похожее на белый платок. Он едва заметно шевелился и время от времени издавал звуки, похожие на птичье чириканье. Оливер посмотрел на него несколько секунд, затем поднял взгляд на встревоженное лицо матери.

— Мама, — с трудом выговорил он. — Моя Эйлиш… я ее потерял…

— Бедный мой сын, — пробормотала леди Сильверстоун. — Это настоящая трагедия. Я все время вспоминаю все, что ты рассказывал нам о ней в Новом Орлеане и о твоем желании вернуться Оксфорд, чтобы мы все вместе могли создать нашу собственную семью…

— Это все моя вина. Все, что случилось с Эйлиш — моя вина, — сквозь слезы произнес Оливер, когда леди Лилиан села рядом с ним. — Если бы мы не встретились тогда в Ирландии, она была бы жива. Это я погубил ее…

— Не говори так, — успокаивала леди Лилиан, поглаживая его по волосам. — Ты тут ни при чем. Профессор Куиллс сказал, что она умерла от сепсиса.

— Она умерла одна в нашей постели, лишь с горстью писем, которые ей писал один идиот с другого конца света. Я должен был остаться с ней, чтобы убедиться, что ей ничего не угрожает. Как мне теперь жить с таким грузом? Как я смогу простить самого себя за то, что сделал с любимой женщиной?

— Оливер, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — ответила леди Сильверстоун, подойдя к кровати. — Но ты не можешь позволить себе стать на путь самоуничтожения. Лили права, говоря, что твоей вины в этом нет. И если бы Эйлиш могла говорить, я убеждена, что сказала бы тоже самое. Твоя жена хотела бы, чтобы ты продолжал жить вместо нее и сделал то, чего она сделать не сможет, — она протянула ему сверток. — Прежде, чем уйти, она дала тебе самое драгоценное из всего, что имела. А ты даже посмотреть на это не захотел. Ради всего святого, ты даже бровью не повел, когда тебе сообщили, что это девочка, именно так, как хотели вы с Эйлиш!

Руки Оливера сжались еще сильнее. По телу пробежала волна ярости, которая почти высушила слезы.

— Ты действительно думаешь, что я смогу смотреть ей в лицо зная, что она — часть меня, которая погубила Эйлиш? Как бы я хотел, чтобы мы никогда ее не зачали!