— Естественно, лично вас не беспокоят, но знаете, что случается, если вы начнете расчищать здесь от леса и кто- нибудь из ваших случайно увидит индейца? Я вам скажу! Все ваши рабочие разбегутся. На прошлой неделе около Куйабы работала поисковая группа нефтяников, и среди них прошел слух, что в этом районе индейцы, так они тут же все убрались. А их было пятьдесят.

— У нас тоже был недавно случай, кстати, недалеко отсюда, — сказал Максвел. — Один местный делец ехал через Чако. Его нашли с почти двухметровой стрелой в груди. Говорят, такие стрелы закупаются для туристов из ваших краев. Вероятно, у него были враги, но среди белых. Ото их почерк. Они, видимо, летели с полицейской охраной, у которой было задание убивать любого встречного индейца. Вот только попался им вовсе не индеец.

— Все равно они могут доставить вам немало хлопот, — сказал летчик. — Уж я-то знаю, потому что для одной фирмы, «Хункейрас», какое-то время летал в Мато Гроссо. Мы возили усмирительные бригады. Правда, я слышал, что они сейчас уже не действуют.

Теперь они пролетали над Ранчо Гранде. Дождь внезапно стих. И прямо под ними виднелись ровные квадраты методически вырубленного леса. Набрали высоту, по розоватые полосы очищенной огнем, бульдозерами и пилами земли продолжали оставаться в поле зрения, отмечая границы будущих вырубок. Нетронутый лес еще стоял, крепкий и монолитный, но по нему уже были прочерчены едва заметные линии просек, по которым поволокут или повезут поваленный лес. Кое-где просматривались врезавшиеся в девственный зеленый массив клинья вырубок, и там виднелись казавшиеся крохотными люди и машины за работой.

— Когда я связался с «Хункейрас», то единственной трудностью было обнаружить местоположение деревни, — сказал летчик. — Бывало, летаешь целый день, пока высмотришь какое-нибудь селение. Но даже тогда еще не все: оно могло оказаться заброшенным. Этот народ не сидит на месте. Найдя деревню, нужно опуститься над ней и полетать, спугивая жителей. У нас на самолетах были установлены громкоговорители, через которые мы орали и улюлюкали на них. Если не помогало, то сбрасывали пару динамитных шашек. Это обычно срабатывало. Если, конечно, там вообще кто-нибудь был.

— Они все еще пользуются динамитом? — спросил Максвел.

— «Хункейрас» нет, — ответил летчик. — Это уж я знаю па все сто, ведь я был в их последнем самолете, когда упал в болото Арипуана. Другие, может быть, и пользуются. Да наверняка! Но не думайте, эти динамитные штучки действуют не так уж сильно. Больше шума. Вы бы попробовали как-нибудь сами кинуть динамитную шашку в окно какому-нибудь фермеру. Зато в Мато Гроссо был отряд, который сбрасывал. головки сахара с мышьяком. А может, так только говорят. Но вот еще был один, так они спускали па парашютах собак, специально обученных ловить и сжирать индейцев. Я читал об этом в газетах. Может, и было, а может, нет.

— Я тоже читал.

— Меня там не было, поэтому не могу сказать, — добавил летчик. Он повернулся к Максвелу лицом, одна половина которого говорила о невинности, а другую, казалось, мучили какие-то воспоминания.

— Есть вещи, которые я могу делать, а есть такие, что нет, — сказал он. — Знаешь, приятель, как тут говорят? Единственный дикий зверь здесь — это люди. В Мато Гроссо среди летчиков, летающих в джунгли, есть настоящее отродье. Ну а с моей совестью все в порядке.

Крыло самолета со стороны Максвела накренилось вниз, и снова под ним возникла река, вившаяся среди леса, — великолепная яркая лента красной воды, тянущаяся до самого горизонта.

— Ни фига себе! — воскликнул летчик. — Только посмотри па реку. Я говорю, на цвет ее погляди.

Самолет стремительно пошел на снижение, и река почти километровой ширины, с зарослями кудрявых деревьев по берегам оказалась совсем близко. В открывшемся пейзаже была та сила цельности и чистоты, что свойственна примитивной живописи, ничего не изображающей, кроме самого факта существования деревьев и воды. На этой картине плавучий остров, выглядевший легким пауком, который выпростал ноги — стволы деревьев, был выписан с особой тщательностью, будто последний возникший у художника образ.

— Здесь ловят сетями зубаток величиной с акулу, — сообщил Максвелу летчик.

Они начали делать вираж, чтобы повернуть назад, как вдруг летчик ткнул Максвела в бок и кивнул вниз; там на воде Максвел увидел яркую щепочку, которая отделилась от берега и плыла на середину реки.

— Каноэ, — сказал он. — Что я говорил!

Волнение охватило Максвела, неожиданное и острое. Каменный век с людоедами-великанами и волшебницами вдруг оказался всего в шестистах метрах от него. Самолет тряхнуло вниз, и перед глазами вновь появилась лодка с группой крошечных фигурок, отливающих медью кожи, а немного поодаль тень самолета, как огромная серая рыба.

Что могли испытывать эти первобытные люди, столкнувшиеся с рокочущим небесным явлением? Испугались, поразились они? Или в этом краю, где миф и реальность неразделимы, удивление, которое мог у них вызвать впервые показавшийся самолет, было не сильнее того, что они испытывали в своей каждодневной жизни, веря в движущиеся камни, говорящие деревья или в ягуаров в человеческом обличье.

— Может, спустимся, наведем шороху? — спросил летчик.

— Нет, оставим их в покое. У них и без того переживаний хватает.

Они еще раз спикировали над лодкой на высоте ста пятидесяти метров. Три индейца стояли к ней, вскинув руки.

— Один выстрелил в нас из лука, — сказал пилот. — Ну и ну!

— Впечатление отнюдь не из приятных, — сказал Адамс.

Максвел посылал его по повестке из полиции в маленький городок Сан-Франсиско, находившийся от них в пятидесяти километрах. Адамс должен был опознать одного человека, который, судя по документам, мог быть их шофером. Его «обнаружили мертвым» при обстоятельствах, которые наводили на мысль о предумышленном преступлении.

— В чем-то это было даже хуже, чем с Каррансой, — сказал Адамс, сжав руками колени, чтобы унять дрожь. Максвел заметил, что румянец почти сошел с его щек.

— Извините, что отправил вас туда, — сказал Максвел, — следующий раз поеду сам. Теперь, вероятно, уж нет сомнений, кто этот человек.

— Нет. Но пришлось напрячь воображение, чтобы опознать его. С ним проделали то, что обычно творят полицейские каратели. Это была тошнотворная картина. Сержант сказал, что убитый — известный подстрекатель, а сам был готов пуститься в пляс, пока вел меня к трупу.

— Они пытались убедить вас, что это дело рук кого угодно, но только не полиции?

— Да, но надо быть совершеннейшим глупцом, чтобы клюнуть на это. Все его вещи пропали, включая кольцо с пальцем, на который оно было надето. Сержант сказал, что так кончают все подстрекатели. Их грабят и убивают. Можно было подумать, что оп говорит с ребенком.

— Я знал этого человека, — сказал Максвел. — Оп был слишком умен и образовал для шофера. Я как раз думал о его повышении. Единственный наш шофер, который не напивался.

— Так что, это и есть часть программы обучения в «Гезельшафте»?

— Будьте разумны. Даже вы не можете найти здесь вину «Гезельшафта». У него есть семья?

— Жена и двое детей. Что будем делать с ними?

— Наверное, нам надо заплатить за похороны и выдать две сотни долларов, — предложил Максвел.

По местным стандартам это было очень щедро, ведь из-за болезней и несчастных случаев большая редкость для мужчин прожить здесь больше сорока лет, этот город был полон вдов и сирот. «Но ничто, — подумал Максвел, — не может восполнить семье такую сокрушительную потерю».

— А вы верите, что он был революционером?

— Нет, это был просто человек, который не напивался, читал больше, чем ему бы надо, и задавал слишком много вопросов.

На какой-то момент возникла заминка. Руки Адамса вышли из повиновения и начали выбивать дробь на коленях, но Адамс их тотчас унял.

— Должен вам сказать еще кое-что, — сказал он. — У них там выставлены жуткие фотографии на стенах. Я просматривал их и заметил па одной из них девушку, которую доставили мертвой в участок. Что-то в ее лице напомнило мне ту, о которой вы мне говорили, будто она исчезла. Помните, я видел вас с ней на станции. Имейте в виду, я не могу судить наверняка. Фотография довольно плохая. По все же я решил сказать вам.