Он отказался лететь на самолете, как ему предлагали, взял билет на поезд, потому что считал — выигрывает несколько суток: в поезде, в вагонной беззаботности, у него еще будет возможность обо всем подумать, все взвесить.

Вечером, рассчитавшись везде, отметил «бегунок» во всех положенных службах, собрал чемодан и портфель, сдал пропуск и уже в темноте вышел из офицерского общежития. Ходил по ровным улицам белосиликатного города, отстроенного за эти годы на его глазах; все еще было свежо, все сияло новизной, все было знакомо до мелочей, до детали: трехэтажные одинаковые дома, водонапорная конусная башня, трубы теплоцентрали, будто огромный вознесенный в небо трезубец, Дом офицеров с белеными колоннами, рядки невысоких молодых акаций — все бело, точно припорошено сахарной пудрой. И все после грозы, хотя ушедший день и выдался каленым, знойным, блестело сейчас особой чистотой, прозрачностью. Тишина, опустившаяся на Шантарск в преддверии ночи, тоже казалась трогательно чистой, прозрачной, словно в ней вот-вот, через секунду-другую, начнут перезванивать мелодично на все лады чуть слышные колокольчики, — возможно даже, Гладышев уже слышал их в себе. В «нулевой квартал» он не пошел, издали оглядел старенькие сборно-щитовые домики; должно быть, от взволнованности почувствовал усталость, вернулся в общежитие.

…Поезд, остановившись всего на две минуты, набрал скорость сразу, словно сознавал, что путь у него еще дальний, и теперь огибал городок по пологой дуге; и степь медленно поворачивалась, точно огромный жернов, уплывали белые прямоугольники домов, нагромождаясь друг на друга, в мареве дрожали, таяли трубы, мачты испытательных площадок. Гладышев, прильнув к холодившему лоб стеклу, не обращая внимания на пассажиров в купе, смотрел неотрывно, в душевном возбуждении шептал:

— Прощай, Шантарск! Прощайте, мое прошлое и настоящее! Прощайте!

Он уезжал в будущее.