Отогнав эту грустную мысль, он опять глазами пробежал последнюю в констатирующей части строчку, даже не всю ее, а только концовку: «…требуют незамедлительных и эффективных мер по созданию в кратчайшие сроки противоракетной системы…» «Щит» Горанина или «Меркурий» Умнова? Что же, не впервые ты должен решать подобные задачи, определять пользу истинную и временную…
Истинную и временную.
Со вздохом Звягинцев отклонился от стола, выпрямился на стуле и нажал кнопку звонка в приемную. Тотчас перед дверью, бесшумно закрыв ее за собой, встал помощник в темном строгом костюме, с бледноватым и худым лицом, выдававшим, что помощник страдал застарелым недугом.
— Бородин у себя или уехал домой? — спросил Звягинцев, еще испытывая какую-то скованность от недавних размышлений, но тут же подумал, что сухо обошелся с помощником, добавил: — Нужен был бы, Юрий Александрович…
— А он здесь, — ответил тот.
— Пригласите!
Звягинцев мог бы нажать кнопку селектора, мог бы сам пригласить своего заместителя, но отточенная годами интуиция подсказала ему: так, сам не передавая приглашения Бородину, он выигрывал минуты, чтоб окончательно обрести внутреннюю форму быть с Бородиным уже собранным, четким и точным. И действительно, когда в кабинете появился неторопливый Бородин, казалось, нисколько не удивившийся тому, что его позвали в столь поздний час, а, напротив, даже будто знавший с определенностью, что такое приглашение последует, Звягинцев с неожиданной веселостью подумал, пока тот шел от двери: «Хоть ты и спокоен, дорогой Виктор Викторович, но сюрприз-то тебя ждет!»
По обыкновению, на правах заместителя министра, ведающего головными разработками, по тем свободным отношениям, установившимся между ним и министром, Бородин спокойно и с достоинством сел на ближний стул к столу, чуть ссутулившись, наклонившись вперед, как бы говоря всем своим видом, что он готов к любым неожиданностям.
— Думаю, вам надо быть готовым, Виктор Викторович, к поездке в Шантарск.
— Когда? — Чуть вскинулись отяжелевшие влажные веки Бородина, и в глазах мелькнуло притушенное беспокойство.
— Пожалуй, завтра. — Звягинцев помедлил. — Или послезавтра.
— Что ж, в зависимости от результатов испытания «Меркурия»? Так понимаю?
— Нет, независимо от результатов.
— Вон что!.. — чуть протянул Бородин. — Не понимаю…
— Чего тут не понимать, Виктор Викторович? Вот! — Чуть налившись холодной сдержанностью, Звягинцев передвинул резко по столу проект записки, бумага скользнула по полированной глади на край, к Бородину. — Надо все досконально выяснить! «Меркурий» не перчатки, чтоб взять да и поменять на новые! Столько вложено, столько времени, надежд… — Звягинцев мрачновато примолк, суровостью набрякли щеки. — Что истинно, что временно?
— Но, Валерий Федорович, истинность и временность — категории не абсолютные!
— Не абсолютные, но достаточные.
Бородин притушил голос:
— Иной раз, знаете же, выгоды сегодняшние важнее завтрашних… Военные — за фактор времени. Например, Бондарин…
— А Янов? Маршал многоопытен, умеет смотреть широко.
— Не знаю его мнения, — ответил Бородин.
Мимолетная тень набежала на тугое лицо Звягинцева, и оно стало задумчивым.
— Но ведь другие силы могут проявиться, а?
— Могут, — согласился Бородин и выпрямился: — Значит, вступаем в противоборство?
Звягинцев поморщился: прямолинейность заместителя покоробила его, тут же почувствовал, будто слова Бородина «крутнули» его, какая-то защелка, удерживавшая на пределе душевное равновесие, соскользнула, и он вслед за тем весь вздернулся. Не заметил, что, словно по телепатической связи, спокойный, даже меланхоличный Бородин тоже вздрогнул, невольно подсобрался на стуле.
— Противоборство! — резко и сухо произнес Звягинцев, еще не глядя на заместителя. — Противоборство! — повторил опять. — Нет, Виктор Викторович, мы тут не для игры в крокет — в чьи ворота больше загнать шаров — поставлены! Не для этого! Государственные интересы блюсти поставлены! И спрос с нас за то. И значим мы что-то, если отвечаем такому назначению! Не противоборство — поиски государственной пользы! Поиски бесконечные, до самоотречения, до самоистязания… если хотите…
Запоздало осознал: сорвался — и угрюмо примолк, испытывая тягостное недовольство собой, подумал: «Еще, чего доброго, за слабость, за малодушие сочтет…» И поднял глаза.
— Валерий Федорович, — негромко заговорил Бородин, словно посчитав сигналом то, что министр наконец взглянул и, верно, помягчел, — я ведь тоже «за» и противоборство — будь неладно это словечко! — понимал в смысле отстаивания государственной пользы…
— Ладно! — отмашливо вздернул рукой Звягинцев, тут же поднимаясь с кресла. — Хорошо, что одинаково понимаем… Готовьтесь, Виктор Викторович! Пока! — И протянул руку.
После ухода заместителя Звягинцев с минуту стоял в прежней позе, не садясь и не двигаясь, словно в мгновенной заторможенности, подсознательно представлял: сейчас спрячет в сейф проект записки, спрячет, не поставив визу, и, значит, как ни крути, прав Бородин: противоборство! И тотчас сквозь заторможенность, разрывая ее, будто пергаментную пленку, явилась мысль об испытании «Меркурия» — послезавтра… Звягинцев потянулся к бутылке минеральной воды, одиноко торчавшей на подносе…
Аппаратуру на всех точках проверили и доложили сюда, на головную экспериментальную: все готово. Теперь лишь оставалось ждать, пока пройдет предстартовая подготовка у соседей, и Сергеев уже не раз подсаживался на табуретку перед стойкой телефонной связи, вызывал соседей, неизменно задавал один и тот же вопрос:
— «Дон», как дела?
Там, видно, выражали неудовольствие столь частыми запросами, потому что Сергеев, не обижаясь, улыбчиво парировал:
— А как же! Волнуемся! — И, получив разъяснения, вешая на рычаг телефонную трубку, весело, не сдерживая радости, объявлял: — Все в порядке! Пока идет нормально, товарищи.
Отсек аппаратурного корпуса, отделенный фанерными перегородками от общего зала, громко именовался командным пунктом, и теперь тут кроме военных и штатских инженеров, сидевших за разномастными индикаторами, другого народу было немного: Сергеев с Фурашовым, еще двое или трое военных, прилетевших вместе с ними. Умнов и его помощники — эти задерживались в отсеке недолго, что-то докладывали Умнову или спрашивали, тотчас уходили к аппаратуре, на свои участки.
Стараясь делать это незаметно, Фурашов, однако, поглядывал на Умнова, следил невольно за его поведением. Казалось, тот был спокоен, однако эта внешняя беспечность, игольчатые вспышки в глазах товарища рождали у Фурашова тревожное предощущение, глухое, необъяснимое, и, стараясь погасить его, избавиться от давящего чувства, он тем не менее находил, казалось, то и дело подтверждение ему в черточках поведения Умнова, в словах, фразах его. Перед контрольным включением аппаратуры Умнов по громкой связи зачитал протокол, который на днях в Шантарске они с Сергеевым подписали, читал он его ровно, спокойно, и ничего бы в том, пожалуй, особенного не было, и Фурашов даже с интересом слушал, сидя в отсеке, потому что главный давал свои комментарии к пунктам протокола, то шутливые, то едко-саркастические, то убийственно холодные, и это тоже, верно, отвечало его настроению — все было спокойно рассчитано, будто в спектакле. Холодно-строго заключил:
— Надеюсь, всем ясно! Должны сработать, другого не дано, вот так… Все!
Сердце Фурашова сжалось: он отчетливо представил, какие чувства владели Умновым, и покосился на Сергеева. Тот сидел у стойки громкой связи с рассеянной, все понимающей улыбкой.
От невеселых размышлений Фурашова отвлек доклад солдата из-за шторы, отгораживающей закуток связистов, но теперь распахнутой просторно и широко:
— «Дон» в тридцатиминутной готовности!
В командном отсеке все разом пришло в движение. Высокий и прямой, весь напряженный, встал Сергеев; зачем-то надел фуражку, точно ему предстояло сейчас кого-то встречать или принимать ответственный доклад, строгое и суровое выражение легло на сухощавое умное лицо, длиннопалые руки убрал за спину. Подстегнутый каким-то подсознательным порывом, Фурашов тоже встал: ощутимее показалась духота вязкого воздуха, настоянного запахами краски, ацетона, перегретой аппаратуры. И доклад, и неведомая сила, заложенная в нем и поднявшая их с Сергеевым, поднявшая и других в командном отсеке, словно бы не касались Умнова — он сидел в расслабленной, спокойной позе, даже глаза под очками, казалось, были прикрыты; не шелохнулся секунду-другую, еще как бы скованный этой дремотой, и было неожиданным, когда он отчетливо проговорил: