Но Сергеев вскинулся молодо и весело, шагнул в сторону солдата:
— Как?.. Как вы сказали?..
Розовая краска залила лицо солдата, белый пушок стал отчетливо виден.
— Виноват, товарищ генерал!
— Нет-нет, вы повторите, как сказали!
Открыв щербину, солдат уже в полном смущении все же повторил свою фразу.
— А здорово сказано? «Летела беркутом, а приземлилась ощипанной курицей!» — Сергеев оглядывал всех, радостный, добродушный. — Вот у штаба водрузим эти обломки на постамент. Пусть напоминают о первой победе, первом успехе. И слова эти высечем на граните. Как вы, товарищи?
Согласились безоговорочно.
Бородин был ошарашен докладом и с ходу, без обеда, возможно не веря своим ушам, попросил все ему показать: пленки, расчеты, остатки боевой головки…
Показали. Бородин, тягостно молчавший над разложенными рулонами пленки, наконец, сверкнув серебряной шевелюрой, медленно сказал:
— Получается, что не разбираться надо, а митинг собирать. Что же, давайте на головную точку. Сейчас же приказ по министерству составим на поощрение лучших. Возможно, и вам, Георгий Владимирович, отметить военных?
— Согласен вполне! — отозвался Сергеев и сделал знак начальнику штаба Валееву.
Вечером на головной точке был митинг и праздничный ужин: хозяйственники полигона расщедрились, по сто граммов «полевых» выделили на брата.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
28 августа
В делах с «Меркурием» наступили «тихие и мрачные времена». С того памятного мартовского дня, когда выстрел «Меркурия» оказался точным, в «десятку», и поисковая группа привезла сбитую ракету, сгрузила у штаба — изуродованную и искореженную, а замминистра Бородин на митинге заявил, что «этим снайперским выстрелом «Меркурий» доказал бесспорную правильность заложенного в нем метода, открыл реальную перспективу борьбы со стратегическим ракетным оружием», — с тех пор происходило странное. То, чего можно было ждать и к чему в те дни внутреннего подъема готовился — бурному победному шествию «Меркурия», — такого не произошло: где-то, будто в каких-то скрытых механизмах, что-то застопорилось, заели неведомые шестеренки. Все остановилось на точке замерзания.
Нет, Умнов, не успокаивай себя ложной иллюзией, что это временно, что тут раскачка: в тишине, покое — взрывчатая опасность…
Тогда после Бородина в Шантарск прилетел и генерал Бондарин, прилетел с «подкреплением»: генералом и двумя полковниками из управления. В отсеке командного пункта — невыветривающаяся духота, круто настоянная, слоистый, нерассасывающийся табачный дым колыхался зыбисто, студенисто. С утра читали и обсуждали по пунктам отчет об испытании, спорили о формулировках, фразах — перепалка вспыхивала даже по отдельным словам, — а после застопорились на пункте о перспективах «Меркурия». Приехавший вместе с Бондариным генерал — он занимается в управлении наукой — предложил записать: «Меркурий» не готов к выполнению боевой задачи, заложенной в технических условиях на комплекс, требуются серьезные дополнительные конструктивные исследования и доработки…
Рыже-прокуренными пальцами Бондарин сбил пепел сигареты в простую жестяную пепельницу на непокрытом столе:
— Надеюсь, против такого пункта возражений не будет? Как говорится, чистая правда-матка.
— Это вы называете правдой-маткой? Записать так — значит забить в «Меркурий» осиновый кол.
— Возможно, Сергей Александрович… А если нельзя ставить на боевое дежурство, то как прикажете?
— Но комплекс экспериментальный, не забывайте! Отметить необходимость доработок — согласен, но и сказать: «Меркурий» жизнеспособен…
— Жизнеспособен? — вздернулся Бондарин. — Военные стратеги Запада — знаете! — планируют массированные ракетные удары! Тут и подумаешь, уважаемый Сергей Александрович…
— Развитие «Меркурия» может идти в направлении расширения боевых возможностей.
— Яичко в курочке… К тому же время, время! Нам необходимо думать о ближайшей перспективе. Крайне близкой.
— При такой позиции военной стороны не считаю возможным подписать отчет — изложу особое мнение…
— Дело ваше. И ваше право.
12 сентября
На головной точке опытного образца «Меркурия» вторую неделю ждем шкафы интеграторов. Все стоит без движения, аппаратура выключена, подниматься на этажи тошно: тихо, безжизненно, как в пустом доме.
Из кабинета Сергеева связался с Москвой, с директором завода, тот сначала замялся, потом начал петлять:
— Ничего особенного, Сергей Александрович. Обычные производственные качели: хвост вытащишь — нос, глядишь, увяз, и наоборот. Думаю, на днях получите.
Еще прошло десять дней. Опять звоню.
— Да, да, виноваты! Хоть голову с плеч… Но как снег на голову — срочное задание.
— Крутишь, Владимир Святославович! Такое срочное, что аппаратуру «Меркурия» отставляешь? Особое решение есть.
— Мое дело какое, Сергей Александрович? Сверху — молот, снизу — наковальня… Но — выкрутимся, выкрутимся!..
14 сентября
На головную точку ехали с Овсенцевым мрачно и молча. В столовой обедали последними, в закутке, отделенном от общего зала темными портьерами, оказались только вдвоем. Овсенцев шумно отложил ложку:
— Сергей Александрович, хочу спросить: неужели верите, что-все так просто, обычные неувязки и нас не водят за нос? Верите?!
Смотрел на него, не отвечал, продолжая есть, — интересно выслушать его до конца: самого какая-то смута в душе точит. Директор завода что-то скрывает, мнется, не говорит толком…
По давней невыветрившейся привычке Овсенцев бухнул в грудь кулачищами-гирями, поросшими рыжеватой растительностью, — значит, наступила точка кипения.
— Неужели не видите, что происходит? Не видите? По всему поведению генерала Бондарина? — Он мрачно помолчал, глядя в тарелку. — Так на опытном образце можем бесславно закончить путь — до боевого «Меркурия» дойти не дадут.
Прав Овсенцев: позиция генерала Бондарина ясна, он ее высказал прямо. Но ты написал особое мнение, оно зафиксировано в протоколе:
«Ускорение, всемерная активизация работ по «Меркурию» дадут возможность накопить научно-технический потенциал в области противоракетного оружия, обеспечат в ближайшее время реальные предпосылки для конструктивного улучшения комплекса, расширения круга задач, какие, безусловно, сможет решать «Меркурий»…
Но особое мнение осталось мнением. Его положили под сукно. Кто же положил? Генерал Бондарин? Или в министерстве? Странно мирно вел себя замминистра Бородин — не возражал, не перечил Бондарину…
Кулаки Овсенцева все еще прижаты к груди.
— Вы видите, Сергей Александрович, и особое мнение — мыльный пузырь, не больше…
— Что предлагаете?
— Ехать надо! В Москву надо!
— Ну что ж, вот и отправляйтесь, Марат Вениаминович.
— Я?! Мне отправляться?..
— А почему бы нет? Выясните все досконально…
— Серьезно, Сергей Александрович? Что ж, готов. Пожалуйста.
К вечеру Овсенцев улетел. Договорились: через два дня выходим на связь.
16 сентября
Смешно всерьез думать, что какое-то число может быть несчастливым, приносить невзгоды, дурные вести; а вот 16 сентября оказалось таким: в обед на площадку комплекса сообщили — я должен явиться в Москву. Меня разыскали в аппаратурном комплексе, и штабной офицер только и смог сказать: передали — явиться в Москву.
— Чье распоряжение?
— Сказано: явиться в министерство, а кто передал — не помню, мудреная фамилия.
— Министр Звягинцев?
— Не Звягинцев, не министр — точно.
Самолет отправлялся от центральной площадки, от городка, — взяв машину, поехал туда. Бетонка плыла под колесами — бесконечная белесая лента, перепоясавшая степь, неуютную, рыже-колючую. Терялся в догадках: что за вызов? Обычно было известно, зачем и почему вызывали. К тому же до сих пор не было случая, чтоб такие вызовы подписывал кто-то другой, кроме Звягинцева. На худой конец — Бородин, его заместитель. И почему молчит Овсенцев?..